Информационно-психологические операции на Северном Кавказе в исторической ретроспективе

Территория Северного Кавказа представляет собой уникальное пространство, где методы информационно-психологического воздействия зарождалисьзадолго до появления соответствующих теоретических концепций.Не секрет, что ведущиемировые державы абсолютно не устраивает факт нахождения северной части Кавказа в составе России, чем и мотивировано упорное стремление коллективного Запада,который в течении уже более двух столетий, всеми доступными средствами пытается организовать его отрыв от русских территорий. Как справедливо отмечает в своей работе И.В. Бочарников (доктор политических наук, руководитель Научно‑исследовательского центра проблем национальной безопасности): «Без преувеличения можно сказать, что Россия в своей истории прирастала не только Сибирью, но и Кавказом, ставшем в конечном итоге ее естественным защитным рубежом на южном стратегическом направлении»[1].

Исследование исторических фактов, от Кавказской войны XIX века до конфликтов рубежа XX-XXI вв., позволяет нам проследить эволюцию технологий информационного противоборства и выявить устойчивые закономерности, представляющие интерес для современной теории информационных и гибридных войн.

1. Информационное пространство Кавказской войны (1817–1864 гг.)

Кавказская война XIX века протекала на территориях, где в тесном соседстве проживало достаточно большое число представителей различных этносов и культур, многие из которых имели свой уникальный язык, традиции и самосознания, ценности, модели поведения, и культурные символы. С началом войны, между участниками событий особо динамично стало формироваться определенное взаимодействие, которое приобретало различные формы в зависимости от конкретных обстоятельств, например, военно‑политическое, дипломатическое, экономическое (хозяйственно‑торговое), культурно‑бытовое, а также, народно‑дипломатическое взаимодействие, что сулило сторонам событий неизбежность социально-исторической трансформации модели взаимодействия между Россией и народами Северного Кавказа [2].

Примечателен тот факт, что основная часть жителей России на протяжении первой половины XIX в. практически ничего не знала о Кавказе. Основными каналами распространения такой информации являлись, письма, записки, рассказы побывавших за Тереком и Кубанью, а также газетныепубликации, и книжные издания. Естественно, добывать информацию столичным журналистам приходилось из доступных им источников, чаще всего из европейской прессы посредством некритического заимствования, чтоспособствовалораспространению значительного количества дезинформации среди российского населения.Информационная асимметрия создавала благоприятные условия для искусственного конструирования образов региона в интересах различных сторон. Художественная литература, такая как кавказские повести А.А. Бестужева-Марлинского, сформировала в русском общественном сознании образ Кавказа как «страны благородных и странных дикарей», при этом критическое осмысление войны в публичном поле оставалось сдержанным. Примером тому служит судьба романа Е. Хамар-Дабанова «Проделки на Кавказе» (1844 г.), который был изъят из продажи после того, как военный министр А.И. Чернышёв признал: «Книга эта тем вреднее, что в ней что строчка, то правда»[3].

Стремление российской администрации на Кавказе овладеть информационной повесткой привело к созданию в 1846г. газеты «Кавказ», которая была, посути, первым отечественным инструментом целенаправленной информационной политики. Газета учреждалась кавказским наместником М.С. Воронцовым одновременно как средство информирования российского общества и как канал противодействия европейской антироссийской пропаганде[4].Таким образом, уже на ранних этапах Кавказской войны, начала формироваться отечественная концепция информационного противоборства.

2. Кавказский театр Крымской войны (1853-1856гг.) в контексте системных информационно-психологических операций.

Еще одной, любопытной с научной точки зрения, чертой Кавказского театра Крымской войны, является то, что в процессе протекания социально-политических процессов, информационно-психологические операции на данной территории начали приобретать системный характер. Османская империя, действовавшая в составе англо-французской коалиции, использовала комплекс инструментов, таких как прокламации, религиозная риторика, а также адресная работа с горскими элитами и населением. В процессе подготовки агитационных материалов, учитывались особенности национальной психологии, религиозных верований, обычаев и традиций народов, населяющих данную территорию, что свидетельствует о применении принципа адресности в контексте информационно-психологического воздействия. Существовавшие на то время латентные пропагандистские каналы за счет своей разветвленной структуры, имели широкий спектр деструктивного воздействия, где самыми крупными из них являлись:

• торгово-посредническая среда, представляемая турецкими купцами, которые, формально осуществляя хозяйственную деятельность, но одновременно выполняли функции агентов влияния, распространяя деструктивные слухи и формируя у местного населения антироссийские настроения;
• паломнические коммуникации, в рамках которых возвращающиеся из Османской империи хаджи, выступали носителями агитационных материалов и политически мотивированных посланий, которые способствовали мобилизации части горского общества к антигосударственной деятельности;
• религиозно-проповедническое пространство, где отдельные представители духовенства, опираясь на авторитет шариатских норм и суфийской традиции, под видом традиционной религиозной проповеди транслировали политически заряжённые установки (идею газавата, восстановления имамата и т.п.), тем самым легитимируя протестное и мятежное поведение [5].

Использование гражданских каналов для скрытого ведения информационно-психологических операций представляет собой приём, квалифицируемый в современной теории информационных и гибридных войн как воздействие через агентов влияния.

Опыт Крымской войны позволил также увидеть пределы эффективного применения пропагандистского воздействия. Ярким примером являются случаи, когда обещания османской стороны не подкреплялись фактическими действиям (систематические задержки с поставками контингента войск, оружия и ресурсов), что в конечном итоге подрывало доверие горских лидеров к агитаторам и снижало мобилизационный настрой. Аналогично тому, российские прокламации и разъяснительная работа имели достаточно ограниченный эффект среди тех общин, позиция которых определялась долгосрочными конфликтами, религиозным и племенным фактором, прочно закрепившимися на этно-идеологическом уровне. Наиболее результативными же, оказывались операции, которые опирались на материальную составляющую, реальную военную силу и определенные ценности целевой аудитории [6].

3. Элементы психологической войны в период Дагестанского восстания 1877г.

3.1. Создание агентурной сети и каналы пропаганды

Русско-турецкая война 1877-1878гг. стала местом масштабной подрывной деятельности Османской Порты на Северном Кавказе. Установлено, что представители горских этносов Дагестана и Чечни, почитавшие султана духовным лидером правоверных мусульман, активно использовались османами с целью осуществления подрывных акций, нацеленных на ослабление политического, военного и экономического потенциала Российской империи [7].

Еще до начала войны Оттоманская Порта формировала организационную базу будущего восстания, где турецкие эмиссары, мухаджиры (горцы‑переселенцы из Османской империи) и паломники‑хаджи использовались в качестве агентов влияния. Летом 1876г. Кизлярское полицейское управление доложило о подрывной деятельности в ногайских кочевьях, которую осуществлял османский подданный из числа казанских татар,некий Абдулл-Вали. Онпроводилсреди местного населения агитацию в интересах Турции. Кроме того, Российский консул в Эрзеруме сообщал, что представитель чеченского народа Абдул-Керим (Кола) Цуцуев, по заданию эрзерумского паши, вёл в Терской и Дагестанской областях пропаганду «с целью возбуждения горского населения к мятежу», снабжал старшин и мулл прокламациями. Значительной фигурой подрывной сети стал генерал-лейтенант османской армии Гази-Магомед – сын легендарного имама Шамиля. Он лично вербовал и инструктировал возвращавшихся из Мекки паломников, в результате чего, во всех крупных аулах Дагестанской области появились доверенные лица и протурецкие пропагандисты. Сформированная Гази-Магомедом организационная структура была, по оценке исследователей, «с максимальной эффективностью использована для ведения психологической войны» [8].

3.2. Религиозный фактор и руководящая роль духовенства

Главным проводником турецкого влияния в Дагестане стало исламское духовенство, утратившее политическую власть с падением военно-теократического государства Шамиля. Священнослужители представляли в проповедях Оттоманскую Порту «избавительницей мусульман от гнёта неверных» тем самым преследуя конкретную политическую цель воссоздание имамата под покровительством Турции. Совет улемов аула Согратль, известного центра мусульманской учёности, обнародовал фетву о необходимости «священной войны», а имамом Дагестана был избран Магомед-Хаджи, сын почитаемого суфийского шейха. Распространялась специально подготовленная информация (слухи),среди местного населения, о чудодейственной силе молитв шейха, якобы способных превращать русский порох в воду [9 с. 476] – что является примером использования религиозно‑мифологического нарратива в качестве инструмента психологической войны [8].

3.3. Дезинформация и акции устрашения

Мятежники,из числа этнических представителейДагестана, применяли комплекс приёмов информационного воздействия, включавших в себя распространение ложных сведений о собственных успехах и победах турецких войск, проводили публичные казни русских военнослужащих, выдвигали ультиматумы на фоне заранее подготовленной ими же ложной информационной повестки. Яркий тому пример, когда отряды осаждавшие укрепление Ахты, устроили показное торжество по поводу вымышленного сообщения о падении Александрополя, а предводитель горцев Кази-Ахмет‑Бек направил русскому гарнизону ультиматум, включив в него дезинформацию о якобы взятых мятежниками крепостях Ходжал‑Махи, Дешлагар и Кусары [10, с. 183-184].

Спланированная мятежниками операция по дезинформированию русского командования с целью достижения пропагандистского эффекта и разгрома крупного подразделения, проявилась и в событиях у аула Цудахарв сентябре1877 г., когда старейшины изъявили мнимую покорность с целью заманить войска в ловушку в узком ущелье, где были расстановлены крупные силы повстанцев [11, с. 523].

3.4. Российские контрмеры в форме наступательных действий как инструмент психологического воздействия

Достаточно эффективным инструментом информационно‑психологического воздействия русского командования стало проявление решительности и наступательная тактика войск. Стремительные успехи на поле боя оказывали прямое деморализующее воздействие на повстанцев и их сторонников. Генерал‑майор А.В. Смекалов обосновывал необходимость немедленного штурма аула Тилитль словами: «Каждый наш шаг назад мог быть истолкован мятежниками за победу и дать новый толчок затихавшему восстанию»[10, с. 93].

Особое значение имела работа по формированию временной милиции из представителей этнических групп и конфессий, исторически враждебно настроенных по отношению к стороне мятежников. Структура«подразделений» временной милиции строилась на основе и с учетом межэтнических и межконфессиональных противоречий в регионах Кавказа, а именно:

• тушинцы и кахетинцы (грузинские христианские этносы) работали по дидойцам (дидойские горцы);
• мусульмане‑шииты Дербента — по суннитам‑повстанцам;
• армянская дружина выставлялась для защиты от грабителей христианских хуторов.

Существенную роль также сыграла тактика декларирования материальной ответственности горских общин за ущерб, причиненныйих мятежниками. Отметим, что подобная тактика становится в один ряд с психологическими приёмами экономического давления.

Любопытным фактом является то, что уверенная и организованная деятельность российских войск, во время ликвидации повстанческих мероприятий, в долгосрочной перспективе, позволила ликвидировать помимо дагестанских, еще и чеченских радикалов. Что примечательно, передача организаторов восстаний происходила под руководством старейшин этнических групп. Ранее, эти же старейшины, были в числе повстанцев и приверженцев турецкой пропаганды, однако, удостоверившись в «неблагонадежности» турецких властей, обратились к российским представителям. Выглядело это таким образом, чтокогда разочарование дагестанцев в идее воссоздания имамата достигло точки накала, оноотразилось ярким выражением их желания в форме обращения жителей Даргинского округа к генералу А.М. Смекалову, с просьбой о восстановлении на их территорияхроссийскоговоенно‑народного управления[12, с. 34].

Подобные операции российского командования наглядный пример того, как комплексная демонстрация надёжности нашей власти и её способности к поддержанию порядка, является более убедительным аргументом, чем внешние, ничем не подкрепленные, пропагандистские обещания турецкой стороны.

4. Чеченские кампании (1994-2009гг.) в контексте информационно‑психологической войны нового поколения

4.1. Средства массовой информации как инструмент ИПВ в первой чеченской кампании

Конфликт в Чечне на рубеже XX-XXI веков стал местом концентрации элементов крупного информационно-психологического противоборства, качественно отличающимся от событий XIX столетия масштабом, скоростью развития и технологической оснащённостью. Концептуальный анализ информационно-психологической войны в ключе чеченского конфликта, определяет её, как целенаправленное воздействие на социальные процессы с использованием средств информационных технологий, где производство дезинформации активно применялось в целях дискредитации российской политики.

С начала первой чеченской кампании (1994-1996гг.) газеты, радио и телевидение начали активно использоваться сепаратистами как боевые средства ведения идеологической войны. Ведущим идеологом пропаганды чеченских сепаратистов стал некий Мовлади Удугов, чья концепция идеологических диверсий основывалась на принципе: «Мы добиваемся не правды, а эффекта». Деятельность М. Удугова в 1994-1996 гг. является наглядным примером проведения операций информационно-психологической войны против Российской Федерации [13].

Первая чеченская кампания проходила в условиях наивной открытости, можно сказать, непосредственно под телекамерами. Примечательно, что при всей ограниченности ресурсов сепаратистов, использование ими информационных средств, оказалось весьма эффективным, а результаты информационно-психологического воздействия способствовали достижению деструктивных целей, одной из которых было принуждение властей к выводу войск из Чечни.

4.2. Вторая чеченская кампания и уроки информационного противоборства (1999-2009 гг.)

Информационное противоборство во время второй чеченской кампании, которое началосьс 1999 г., развивалось достаточно непросто и сопровождалось серьёзными тактическими и организационными просчётами. Лишь спустя несколько лет российским структурам удалось выстроить более целостную систему информационно‑психологического сопровождения операций и добиться устойчивого преимущества в информационном пространстве, в том числе за счёт укрепления контроля над федеральными телеканалами, создания практически единой сети официальных комментариев, а также более решительных реакций на враждебную пропаганду [14].

Опыт чеченского конфликта стал для России, можно сказать, информационной войной второго поколения и во многом определил формирование отечественных подходов к информационному противоборству. При этом считаем важным отметить, что относительно успешное и уже системное применение Россией средств и методов информационной войны реализовалось лишь в период вооружённого конфликта в Южной Осетии в августе 2008 г. В отличие от чеченских кампаний, на этот раз, российская сторона действовала в условиях заранее подготовленной позиции информационной конфронтации с западными СМИ, использовала комплекс технических и информационно‑психологических средств, включая работу с международным общественным мнением, в том числе, посредством каналов глобальных СМИ, ведь от трактовки событий в международных массмедиа, почти всегда зависит, кто из сторон будет являться «агрессором», а кто «защитником» в глазах мировой публики [15].

5. «Информационный джихад» как сетевая форма информационно‑психологического противоборства

Отличительно новым этапом информационно-психологических операций на Северном Кавказе стало развёртывание экстремистами масштабной интернет-пропаганды, получившей название «информационный джихад».В российском научном поле термин «информационный джихад»начинает активно фигурировать с 2010 г.в работах Т.Н. Литвиновой и других ученых [16]. Само понятие «информационный джихад»можно представить как информационно‑психологическую формупродвижения этносепаратистских и религиозно‑экстремистских установок, включая вербовку, легитимацию насилия, создание различных интернет-платформ радикальной направленности, и пр., которая имеет сетевой характер организации.

Как известно, основными чертами глобальной сети, традиционно являются доступность и критически низкий порог цензуры, что открывает перед экстремистами широкие возможности для удобной пропаганды сепаратизма и религиозного экстремизма. Методы «информационного джихада» включают в себя такие элементы, как раздувание неудач противника, формирование демонизированного образа России, использование риторики ненависти и манипулирование национальным самосознанием на основе этнической и религиозной идентичности [17]. Одним из актуальных способов противодействия подобным видам угроз является тактика, основанная на дискредитации и разоблачении методов противника, обусловленная  этнически адаптированной критикой методов «информационного джихада» с яркими наглядными примерами фейков и пустых обещаний радикалов, лживой пропаганды, аналогично «османским обещаниям XIX века». Важно навыком в такой стратегии является способность оперативного создания негативного информационного фона относительно экстремистов и их спонсоров, посредством публикации на каналах целевой аудитории материалов о прошлом амиров, шейхов, их связь с иностранными спецслужбами, различными фондами, западными НКО, регулярная демонстрация кадров захвата боевиков, их допросов и пр. Важно понимать, что основной задачей создания «негативного» информационного фона является разрушение мифов о благородных намерениях «непобедимых моджахедов».

Заключение Анализ примеров реализации информационно-психологических операций на Северном Кавказе от Кавказской войны до «информационного джихада» позволяет выделить ряд устойчивых закономерностей, где в большинстве случаев религиозный фактор используется западными спецслужбами как системный инструмент радикализации населения с целью нарушения территориальной целостности России на южных ее рубежах. На протяжении двух столетий религиозная риторика оставалась ключевым рычагом мобилизации населения Северного Кавказа, начиная от фетв дагестанского духовенства в 1877г. до видеоконтента экстремистских «шейхов» XXI века. Преемственность этого инструмента у различных поколений говорит нам о том, что религиозный фактор на Северном Кавказе обладает адаптивным мобилизационным потенциалом, следовательно, данный критерий должен быть на видуи учитываться при построении и актуализации современных моделей информационно-психологического противодействия.

Дунаев А.А.

Список используемой литературы

1. Бочарников И. В. Проблемы и перспективы развития Северо-Кавказского федерального округа [Электронный ресурс] // Новое восточное обозрение. Национальная идентичность и политическая безопасность. – URL:
   https://nic-pnb.ru/articles/problemy-i-perspektivy-razvitiya-severo-kavkazskogo-federalnogo-okruga/ (дата обращения: 22.02.2026).
2. Дубровин А.В. Кавказская война XIX в.: источники личного происхождения / А.В. Дубровин // Вестник Адыгейского государственного университета. Серия 1: Регионоведение: философия, история, социология, юриспруденция, политология, культурология. — 2015. — Вып. 2 (159). — С. 45-52.
3. Никитенко А.В. Дневник. Т. I. 1826–1857 / под редакцией Н.Л. Бродского и др. Москва: Государственное издательство художественной литературы, 1955. С. 282–283.
4. УрушадзеАмиранТариелович Кавказская война в российской публичной сфере (1801–1864) // Historiaprovinciae – журнал региональной истории. 2024. №1. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/kavkazskaya-voyna-v-rossiyskoy-publichnoy-sfere-1801-1864 (дата обращения: 20.02.2026).
5. Манойло А.В. Государственная информационная политика в особых условиях: Монография / А.В. Манойло. — М.: МИФИ, 2003. — 388 с.
6. Крымская война (1853–1856) и информационное противоборство [Электронный ресурс] // Крымский республиканский институт постдипломного педагогического образования. — 2022. — URL: https://krippo.ru/files/hist/12_09_22/4.pdf (дата обращения: 19.02.2026).
7. Русско-турецкая война 1877-1878 гг. на Кавказском театре военных действий: военно-исторический очерк. — СПб.: Военная типография, 1901. — 287 с.
8. Салчинкина А.Р. Кавказская война 1817-1864 гг. и психология комбатантства: дис. … канд. ист. наук / А.Р. Салчинкина. — Краснодар, 2005. — 203 с.
9. Богуславский Л.А. История Апшеронского полка 1700– 1892. Том II. – С-Петербург: Типография Министерства путей сообщения (А. Бенке). 1892. 586 с.
10. Материалы для описания русско-турецкой войны 1877–1878 гг. на Кавказско-Малоазиатском театре: в 6 т. Т. 6, ч. 2. – СПб.: Электропечатня Штаба Кавказского военного округа, 1910. – 277 с.
11. Петров А. К. История 83-го пехотного Самурского Его Императорского Высочества великого князя Владимира Александровича полка: в 2 т. Т. 2. – Петровск (Даг.обл.): тип. А. М. Михайлова, 1892. – 418 с.
12. Геничутлинский Х. О восстании в Дагестане и в Чечне в 1877 г. // Геничутлинский Х. Историко-биографические и исторические очерки. – Махачкала: Дагестанский научный центр РАН, 1992. – С. 108–114.
13. Айзятов Ф.А. Концептуальный анализ информационно-психологической войны и ее потенциала в период чеченских кампаний / Ф.А. Айзятов // Политика и общество. — 2016. — № 8. — С. 78-95.
14. Информационная война в период 1 и 2 чеченской кампании: учебно-методическое пособие. — М.: Военная академия, 2009. — 124 с.
15. Манойло А.В. Информационно-психологическая война в вооружённом конфликте в Южной Осетии / А.В. Манойло // Вестник Московского университета. Серия 12: Политические науки. — 2009. — № 3. — С. 33-46.
16. Литвинова Т. Н. «Информационный джихад» в глобальной сети // Россия и мусульманский мир. – 2010. – № 12 (222). – С. 49–57. – URL:
    https://inion.ru/site/assets/files/4216/12_2010.pdf(дата обращения: 21.02.2026).
17. Литвинова Т. Н. «Информационный джихад» против России: методы враждебной пропаганды и проблемы борьбы с ней // Информационные войны. – 2012. – № 2. – С. 26–35.