Славянская канва венгерского этногенеза

Колегов Константин Алексеевич

Происхождение венгров и их первоначальная прародина остаются спорным вопросом из-за скудости письменных материалов и отсутствия привязки к археологическим культурам. Наиболее предполагаемой прародиной племен всей уральской семья является Алтай. С него во 2-й половине 1-го тыс. до н.э. угорские народы расселились от низовий Оби на севере до Барабинских степей на юге и от Енисея на востоке до Урала [3,17,20].

Примерно в I тыс. н. э. венгры перекочевали в бассейн Нижней Камы, позже в причерноморские и приазовские степи.

В 895 г. под предводительством Арпада и Курсана они поселились в Трансильвании, откуда, разгромив остатки Великоморавского государства, овладели Паннонией и впоследствии заняли сегодняшние земли восточной Австрии и южной Словакии. Именно в Паннонии прото-венгры стали венграми. По всей видимости, венгерская кампания 895 г. готовилась не как грабительский набег, а как завоевание территории для ее заселения [4].

Миграция прото-венгров от степей Южной Сибири к Нижней Каме проходила нормальным образом. А вот стремительное перемещение их из Предуралья в плодороднейшую Паннонскую низменность явно относится к миграционному феномену. Расстояние данного перехода составляет почти 2,7 тыс. километров. Откуда знали венгерские племена о паннонских степях? Кто их туда вел? Это путь был для них тяжелый, как со стороны преодоления сложных географических препятствий (крупные реки, карпатские горы), так и стычек с многочисленными недружественными народами.

По письменным и археологическим источникам, а также по данным исторического языкознания славяне в VI-VII вв. проживали на территории Центральной и Восточной Европы от рек Эльба и Одер на западе, до верховьев Днестра и среднего течения Днепра на востоке.

Рис. 1. Расселение славян в начале средневековья (V–VII вв.)
(Седов В.В. Этногенез ранних славян // Вестник РАН. 2003. Т. 73. № 7. Рис. 4.)

Как видно из рисунка расселения славян, самой восточной их культурой была так называемая «именьковская», распространенная в междуречье крупных левых притоков Волги: Камой и Самарой.

Проживание славян в Среднем Поволжье (IV – VII вв.) подтверждается множеством археологическими и документальными фактами. Открытые археологические памятники, которые можно было бы связать со славянами — в IV–VII вв. в Среднем Поволжье, относятся к именьковской археологическая культура, связанной своим происхождением с пшеворской, зарубинецкой и черняховской [8,10,12,13], в которых историки традиционно ищут истоки общеславянской культуры [11,12,13,15,19]. Соответственно, вполне убедительной представляется гипотеза, что носителями именьковской культуры являлись в основном славяне [1,2,5,6,8,10,12,13].

К настоящему времени учёными выявлено более 600 памятников (городища, селища, могильники) именьковской культуры [2,6,7,8,10,13,14]. Для неё характерны как открытые, так и, реже, укреплённые поселения, состоявшие из жилищ двух типов: полуземлянок квадратной формы с наземными конструкциями в виде срубов и слабо углублённых в грунт каркасно-столбовых строений. Захоронения, как правило, либо вовсе не содержат инвентаря, либо содержат лишь отдельные предметы быта. Безынвентарность или малоинвентарность — характерная черта славянского погребального обряда, отмеченная ещё Л. Нидерле. Эта черта отличала славян от их соседей — балтов, германцев, кельтов и т. д. В ряде случаев в могильные ямы помещались только глиняные сосуды и фрагменты керамики. «Именьковцы» занимались земледелием и культивировали просо, полбу, пшеницу, ячмень, овес, горох и, что весьма важно — рожь, которая, как мы знаем благодаря исследованиям К. Яжджевского, была специфична для «славянской» культурой и распространялась по Восточной и Центральной Европе вместе с расселением славян [18].

Археологические материалы свидетельствуют о тесных контактах именьковсковцев с носителями протовенгерской кушнаренковской культуры [10]. Именно с этими контактами может быть связан ряд славизмов в венгерском языке. Ранние славянские заимствования (до перехода прото-венгров на Дунай) в венгерском языке предполагались исследователями [9,16,21], но не имели убедительного подтверждения в материалах, свидетельствующих о ранних славяно-венгерских контактах: по справедливому замечанию В.В. Седова, «контакты венгров и славян в южнорусских степях не могли быть интенсивными и оставить след в венгерском языке ввиду их непродолжительности» [10]. Совсем иной характер носили отношения «именьковцев» и угров эпохи кушнаренковской культуры — они были и весьма продолжительными, и достаточно глубокими для того, чтобы оставить следы в венгерском языке [10]. Важно отметить и то, что в числе названных заимствований была «рожь», о значении которой в славянской земледельческой культуре говорилось выше.

По данным венгерской хроники «Gesta Hungarorum», при переходе прото-венгров южнорусских степей князь Альмош разгромил неназванного русского князя (вероятно, Олега), осадил его в Киеве и согласился уйти только после того, как русы заплатили ему выкуп в 10 тыс. марок серебром. При этом становиться странным, почему русы не дали мигрировавшим прото-венграм жесткий отпор и вдобавок дали серебра? А ведь в этом стратегической направлении Киевская Русь успешно вела боевые действия с более грозными соперниками, чем прото-венгерские племена (Византия, Хазария, позже печенеги).

Данные исторические факты говорят, что переход из Среднего Поволжья в Паннонию совершили прото-венгры, которые были «легированны» славянской именьковской культурой и модифицированны славянами с точки зрения антропологии. Внешне они уже не были похоже на своих ближайших родственников: хантов и манси. И «вооружены» они были идей переселение на новые плодородные земли в Центре Европы, о которых поведали им именьковцы, поэтому и путь их в Паннонию пролегал в основном по землям, населенных славянскими народами.

Ведь будь мадьяры очередным кочевым азиатским народом, сила которого состояла исключительно в способности внезапно напасть на своих более цивилизованных и богатых соседей с целью поживиться за их счет, им едва ли удалось бы избежать судьбы своих предшественников в этом регионе. Все племена, приходившие сюда с Дикого поля, оказались поглощенными местным населением, либо вообще исчезли бесследно. Разумеется, венграм кое в чем «повезло» — наличием в молодом этносе славянского базиса [4].

После «завоевания родины» и непродолжительного (конец IX – середина X века), но бурного периода военных походов, когда венгерские отряды наводили страх на жителей Европы от Франции до Константинополя, венгры «осели» на этой территории, населенной славянами, и началось их смешение с местным славянским населением, в ходе которого постепенно складывался переход от скотоводства к венгерской земледельческой культуре. При этом в венгерском языке образовывался мощный пласт славянских заимствований, составляющих, в особенности, термины земледелия. Вероятно «катализатором» такого безболезненного и быстрого смешения является именьковский компонент прото-венгров.

В описанный период времени (X—XVI века) собственно формировалась венгерская нация по классическому алгоритму: общая территория, тесные хозяйственные связи и единый язык.

Дальнейшая мадьяризация славян, проживающих на венгерской части «лоскутной империи», условно подразделялась на три этапа. На первом этапе 1800—1867 гг. она имели черты борьбы венгров, возрождавших родной язык и культуру в условиях германизации. На втором этапе 1867—1880 гг. позиции венгерского языка укрепляются, немецкая угроза нейтрализуется, и мадьяризация принимает наступательную форму по отношению к соседним невенгерским народам, многие из которых добровольно ассимилируются в венгерской среде, пользуясь венгерским языком как инструментом улучшения социального положения в венгерском обществе. В 1880—1918 гг. мадьяризация принимает агрессивные формы и наталкивается на сопротивление национальных окраин королевства.

Национальность определялась на основе родного языка, что позволяло причислять к венграм многих венгроязычных людей разных культур и даже вероисповеданий.

История формирования венгерского этноса говорит о славянской его основе. Влившиеся в состав протовенгров славяне именьковской культуры инициировали развитие венгров в лоне европейской цивилизации. При осложнении внешней среды на территории обитания венгров в Средней Волге они знали от славян, куда им мигрировать для обретения земли обетованной. В Средневековье резкий рост численности венгров происходил за счет ассимиляция соседствующих с ними славян, что обеспечило выживание венгерского этноса в Европе, как пришедшего из Азии народа. Доминирующей составляющей в период «мадьяризации» соседних народов во второй половине XIX – начале ХХ вв. являлись славяне. Поэтому в большей степени венгров нужно считать мадьризированными славянами, чем родственниками хантов и манси. Это в полной мере относится как к антропологическому облику венгров, так и их культуре.

Колегов Константин Алексеевич
Председатель правления Региональной общественной организации «Славянское Братство», член «Русского географического общества»

Литература

  1. Богачев А.В. О верхней хронологической границе именьковской культуры // Средневековые памятники Поволжья. Самара, 1995. С. 16 — 22.
  2. Васильев И.Б., Матвеева Г.И. У истоков самарского Поволжья. Куйбышев, 1986. 150 с.
  3. Ковальская Н.Г., Руденский Н.Е. Венгры. Народы и религии мира. Энциклопедия. Главный редактор В.А. Тишков. Научное здание «Большая Российская Энциклопедия». Москва, 1998. С. 122 — 124.
  4. Контлер Ласло. История Венгрии. Тысячелетие в центре Европы. М, 2002. 656 с.
  5. Матвеева Г.И. К вопросу об этнической принадлежности племён именьковской культуры // Славяне и их соседи. Место взаимных влияний в процессе общественного и культурного развития. Эпоха феодализма (сборник тезисов). М., 1988.
  6. Матвеева Г.И. Некоторые итоги изучения именьковской культуры // Этногенез и этнокультурные контакты славян. Труды VI Международного конгресса славянской археологии. М., 1997. Т. 3. С. 206 – 217.
  7. Матвеева Г.И. Среднее Поволжье в IV–VII вв.: именьковская культура. Самара, 2004. 168 с.
  8. Матвеева Г.И. Этнокультурные процессы в Среднем Поволжье в I тыс. н. э. // Культуры Восточной Европы I тыс. Куйбышев, 1986. С. 160–162.
  9. Рот А.М. Венгерско-восточнославянские языковые контакты. Будапешт, 1973. 573 с.
  10. Седов В.В. Очерки по археологии славян. М., 1994. 133 с.
  11. Седов В.В. Происхождение и ранняя история славян. М., 1979. 157 с.
  12. Седов В.В. Славяне в древности. М., 1994. 344 с.
  13. Седов В.В. Славяне. Историко-археологическое исследование. М., 2002. 626 с.
  14. Старостин П.Н. Именьковские могильники // Культуры Восточной Европы I тысячелетия. Куйбышев, 1986. С. 90-104.
  15. Третьяков П.Н. По следам древних славянских племён. Л., 1982. 144 с.
  16. Хелимский Е.А. Изучение ранних славяно-венгерских языковых отношений (Материалы и интерпретация. Вопрос о этноязыковых контактах венгров с восточными славянами) // Славяноведение и балканистика в странах зарубежной Европы и США. М., 1989. С. 184–198.
  17. Чернецов В. Н., Мошинская В. И. В поисках древней родины угорских народов // По следам древних культур. От Волги до Тихого океана. М., 1954. С. 163—192.
  18. Яжджевский К. О значении возделывания ржи в культурах раннего железного века в бассейнах Одры и Вислы // Древности славян и Руси. М., 1988. С. 98 – 99.
  19. Славяне и их соседи в конце I тыс. до н. э. — первой половине I тыс. н. э. / Отв. ред.: И.П. Русанова, Э.А. Сымонович. М., 1993.
  20. Molnár E. A magyar nép őstörténete. Budapest, 1953.
  21. Munkacsi B. A. Magyar-slav etnikai erintkezes kezdetei // Ethnographia. Budapest, 1897. Т. 8. Р. 1–30.

Читайте также:

комментария 2

  1. Peter VERES:

    Вереш Петер Тибор
    доктор исторических наук. профессорa, ведущего научного сотрудника этнологического отдела Институтa комплексных исследований гуманитарных наук Академии Наук
    Cпорные вопросы по этногенезу венгров!!!
    B моем докладе рассматривается проблема этнического зарождения и, дифференциации финно-угорской языковой общности на примере этногенеза и ренней этнической истории венгерского народа до 895-900 н.э. Русский ученый с мировым именем В. И. Вернадский в свое время предвидел, что грядущая наука будет внутренне выстраиваться не по дисциплинам, а по проблемам, которые в рамках лишь одной узкой научной специальности не могут быть даже корректно поставлены. Междисциплинарный подход важно применять к мночисленным проблемам этногенеза венгерского народа в том числе и определению уральской или финно-угорской прародины, по новым терминологии «праязыковым экологическим ареалам» – восточной частью которой является нынешняя этническая территория обских угров. Гипотетическая территория финно-угорской прародины, откуда предки венгров появились в районе современного Среднего Подунавья, была определена благодаря развитию лингвистической палеонтологии, впервые разработанной российским ученым Кеппеным. Прародину финно-угорских народов, в том числе и венгров зарубежные лингвисты, в том числе и академик Петер Хайду, традиционно локализировали в течение более ста лет исключительно в Европе, в лесистом районе между Средним Поволжьем и Уральскими горами. Таким образом, происхождение венгров вслед за финским ученым А.М. Тальгреном постоянно, но доныне ошибочно связывают этнически с ананьинской археологической культурой. Однако, внимательно читая объемистую монографию известноно этнолога А.К. Салмина о культурной и этнической истории евразийской степной зоны и другие работы, надо честно и непредвзято признать: создается такое впечатление, что российские авторы во многих случаях лучше разбираются в венгерской праистории, чем большинство специалистов по данной дисциплине в Будапеште. Это не вежливое преувеличение, а печальный, но вполне закономерный факт истории венгерской науки. Дело в том, что весьма необычный этногенез и ранняя этническая история мадьяров до 895-900 гг. нашей эры включительно, полностью проходила именно на территории СССР/России. Ведь самые близкие родственники по языку венграм обские угры, то есть ханты и манси, проживают в таежной части Зауралья и Западной Сибири. Не говоря о том, что мадьяры единственный народ среди этносов, говорящих на финно-угорских языках, который в ходе их этногенеза переместился из североевразийской лесной области в степную зону, и там приобрел черты типичного кочевого хозяйства ‒ номадзинма. Поэтому без знания огромной русскоязычной специальной литературы невозможно объективно реконстрyировать венгерскую праисторию до появления венгерских племен ‒ кочевников на современной этнической территории их потомков, на западном краю евразийской степной зоны. Это произошло под сильным давлением экологических изменений в восточноевропейской степи, начавшихся на рубеже 9-10 вв. нашей эры. Однако, для того чтобы установить именно где, то есть в каком районе Евразии стали кочевниками древние венгры надо знать следующее. Во-первых, где возникло (моноцентрично) номадное скотоводство в евразийской степной зоне, как новый, однобоко специализированный подвижный культурно-хозяйственный тип. Во-вторых, куда локализировать прародины дaлеких предков уральских, потом финно-угорских народов и на основе всего этого можно оъективно вычленить исходную территорию дpевних венгров, где протомадьяры моглп переходить к кочевому скотоводству степи. По мнению венгерского академика Петера Хайду (1923–2002), первоначальное место расселения древних уральцев нужно искать исключительно в субарктическом районе Зауралья, где преобладают еловые леса, главным образом кедр и пихта, а не на европейской стороне Уральских гор, куда традиционно в течение более ста лет лингвисты обычно локализируют финно-угорский праязыковый экологический ареал. Он считал, что северная часть Западной Сибири в прошлом являлась прародиной всех уральских народов, где находится современная этническая территория хантов и манси, а и менно в таёжной зоне между Уральскими горами и нижним и средним течениями Оби, откуда позднее финно-угры якобы переселились на запад в Европу. П. Хайду делал особый акцент на том, что относительно финно-угорской эпохи лингвистически можно реконструировать название всего лишь одного дерева европейского широколиственного леса, а именно – вяза (лат. Ulmus; PFU *śаlа>венг. szil). По его мнению, другие типичные деревья широколиственного леса тогда, якобы не существовали на европейской территории проживания древних финно-угров, потому что дуб и липa будто бы ещё не появились тогда в европейской части Урала. Итак, ничего не подозревая об Уральском рефугиуме широколиственных лесов, выявленного российскими учёными, Хайду сделал совершенно неверный вывод о позднем появлении дуба и липы в европейской части Уральских гор лишь после распада финно-угорского единства, вдабавок из Центральной Европы, приблизительно из района Карпатских гор, где (по его мнению) располагался другой рефугиум европейских широколиственных лесов. Начиная с 1886 года предположительно исконной исходной территорией финно-угорских народов, в том числе и венгров, долгое время считалась область, расположенная между Средним Поволжьем и Уральскими горами. Это до сих пор самая популярная зарубежная концепция. Интересно что эту неверную гипотезу лингвистической палеонтологии, тем не менее почти до последнего времени в течение ста лет активно поддерживаeт подавляющее большинство будапештских исследователей по праистории. Любопытно что Петера Хайду (1964), венгерский археолог Янош Маккаи (1990) и вслед за ним финский лингвист Калеви Виик (2002, 2008), ошибочно считали что в конце ледникового периода существовали всего три рефугиума широколиственных лесов в Европе: иберский, балканский и украинский. Последний, то есть «украинский» рефугиум Я. Маккаи связывал якобы с прародиной древних финно-угров, а К. Виик — с предпологаеммой совместной прародиной уральцев. Однако, все эти весьма поверхностные утверждения Хайду, Маккаи и Виика вызывают большие сомнения с позиций справедливой методологической критики. Дело в том, что подробные эмпирические палинологические исследования московского биолога Н. А. Хотинского (1935-2005) довольно давно убедительно доказали, что существовал еще, как раз на восточной границе Европы четвертый рефугиум, находившийся во время позднего палеолита и раннего голоцена именно на среднем и южном Урале (1977). Определение четвертого рефугиума, первоначального центра распространения широколиственного леса Европы явилось несомненно сенсационным научным открытием вышеназванного российкого ученого, имеющим исключительное международное научное значение, в том числе и в финно-угристике / уралистике. Следует обратить особое внимание на то, что на эти ключевые результаты 70-80-ых годов 20 века российской географии и палинологии относительно истории лесов, до сих пор по разным причинам ещё не учитывались зарубежными специалистами при определении уральскoй или финно-угорской прародины. Хотя эти вышеназванные важные палинологические результаты Н.А. Хотинского и его учеников (В. С. Волковой и В. А. Белковой), однозначно свидетельствуют о том, что довольно рано, уже во время климатического оптимума атлантического периода, когда наблюдалось максимальное распространение широколиственных лесов в Евразии как в западном, так в северном и в восточном направлениях, вяз, дуб и липа росли не только на Урале, но и намного восточнее, вплоть до среднего течения Оби, а также в Алтайских горах Западной Сибири. Из этого логично следует, что все типичные деревья широколиственного леса всё-таки были известны в Западной Сибири давно, минимум шесть тысяч лет тому назад, хотя зарубежные исследователи до сих пор категорически отрицали этот неоспаримый географический факт, тем более эндогенность медоносных пчёл на территории Зауралья, т.е. юго-западной части Сибири. При определении границы прародины финно-угорских народов все выше перечисленные экологические факты не принимались во внимание в течение более ста лет, поэтому иностранные учёные обычно придерживались той ошибочной традиционной точки зрения, по которой исходная территория древних финно-угров располагалась исключительно в Европе, в лесистом районе между Средним Поволжьем и Уральскими горами. Несмотря на то, что профессору П. Хайду несомненно удалось убедительно реконструировать название вяза (PFU *śala) в эпоху финно-угорской общности, которое имеет большое методологическое значение, тем не менее из этого далеко не следует, что древние уральцы или финно-угры на своей прародине около Уральсих гор были знакомы исключительно только с этим деревом широколиственного леса. Как это слишком категорично, но ошибочно утверждал в свое время академик Петер Хайду, сылаясь на устарелые зарубежные работы по палинологии (1964, 1978). Новейшие данные российской палинологии и других дисциплин убедительно свидетельствуют о том, что лингвистическая палеонтология в Венгрии от 1916 года до последнего времени, в течение 100 лет совершенно неправильно определяла восточные границы распространения широколиственного леса около Урала, также спонтанного распространения диких медоносных пчёл, и архаического бортничества среди финно-угорских народов, но прежде всего у хантов и манси в Западной Сибири. Так как совершенно неверными были главные биогеографические аргументы при традиционном определении территории уральской и финно-угорской (также угорской или венгерской) прародин, поэтому можно сделать неутешительный вывод, что при установлении восточной границы исходного района древних уральцев и финно-угров или даже мадьяров зарубежные лингвисты и специалисты по праистории, занимающиеся этой интересной проблематикой, долгое время сильно ошибались. Ведь с 1886 года, в течение более ста лет иностранные языковеды и историки полностью игнорировали основополагающие данные других наук. Вследствие этого пытались утверждать, что обские угры — ханты и манси лишь совсем недавно полностью переселились из Европы в Западную Сибирь, и поэтому даже венгерская прародина якобы находилась в европейской части Уральсих гор до 4 века нашей эры, то есть до великого переселения народов. Можно сделать вывод: главный аргумент лингвистической палеонтологии — медоносная пчела – хоть существо и мелкое, несмотря на это, она в течение целого века создавала крупную методологическую проблему в локализации территории, являвшейся исходной для миграции финно-угорских народов, также по этногенезу венгров. К сожалению, нужно отметить, видимо правы те историки науки, которые считают, что иногда неверные концепции обретают в науке особую популярность, и для отказа от таких научных мифов требуется время сроком в столети

  2. Peter VERES:

    ВЕРЕШ Петер (АН Венгри, Будапешт)
    Как и где возникло кочевое скотоводство — номадизм у венгров в евразийской степной зоне?
    По нашему мнению, yгорская этноязыковая общность, куда входили общие предки венгров и обских угров, формировалaсь хронологически уже на рубеже 3-2 тысячелетия до н.э. на юго-восточных окраинах прaродины финно-угров около Уральсих гор, а именно в лeсостепях Западной Сибири. Позже, южная часть угров – дaлекие предков венгров – мигрировала на рубеже 2-1 тысячелетий до н.э. из лесостепного Зауралья в степную зону Западной Сибири, и позднее в полупустынный регион нынешнего Казахстана. Протовенгров заставило преселиться на юг интенсивное заболочивание их этнической территории. Именно это движение на юг предков венгров отражает черкаскульская археологическая культура, которая около 12 в. до н. э. неожиданно вклинивается в степную зону. Однако через двa столетия, около 10 века до н.э. эта археологическая культура неожиданно исчезла в степи. Это явление гипотетично можно связывать с переходом предков венгров от полукочевничества — характерного жизненного уклада черкаскульцев, к полному кочевому скотоводству около 10-ого века до нашей эры [1,c. 3-26; 13, 45-98]. Все это является важном обстоятельством, так как в настоящее время идут острые дебаты среди иностранных ученых не только о том, каким образом, когда или где возник культурно-хозяйственный тип кочевого скотоводста внутри евразийской степной зоны, но и о том, какие этносы были причастны к изобретинию этого важного жизненного уклада Евразии. Долгое время в Западной Европе, в том числе и в Венгрии господствовало ошибочное мнение, что первым кочевым народом в мире были древние индоеврпейцы, прежде всего киммирийцы, а начиная с 7 века до н.э. — скифы восточно-европейской степи. Однако, некоторые тюркологи подчеркивают, что в истории первыми приняли кочевнический уклад все-таки тюрки. Этот разнобой объясняется тем, что в зарубежных исследованиях в отличие от российскиx, долгое время отсутствовал междисциплинарный метод. Вдобавок, иностранные учёные не обратили должного внимания на важнейшие результаты советских археологов и этнографов относительно происхождения евразийского номадизма. До моих обзорных публикаций по истории науки долгое время среди венгерских ученых совершенно не были известны публикации С.И. Руденко, М.Г. Грязнова, Г.Е. Маркова, К.B. Сальникова, Л.Н. Гумилева, А.Н. Хазанова и дp., хотя их работы имели колоссальнoе знaчениe в исследовании мировой культуры, так как этим известным российским ученым удалось окончательно определить абсолютную хрoнологию и место возникновения кочевого скотоводства в евразийской степной зоне на рубеже 2-го–1-го тыс. до н.э. Довольно удивительно, что не только мои будапештские коллеги, но и западно-европейские или американские исследователи номадизма до сих пор не обратили внимания на интересную докторскую диссертацию профессора кафедры этнологии МГУ Г.Е. Маркова, опубликованную и на немецком языке. Ведь известный автор межународной номадологии в своей ценной монографии под названием «Кочевники Азии» (1967, 1978, 2010) убeдительно доказал, что кочевнический образ жизни в евразийской степной зоне возник моноцентрично в конце бронзовой эпохи. По авторитетному мнению Маркова евразийский номадизм, начиная с рубежа 2-1 тыс. до н.э., быстро распространялся из одного культурного очага возникновения, а именно из степи Западной Сибири, а также соседнего полупустынного регионa Северного Прикаспия. Таким образом, пeрвочальный центр кочевого скотоводства, этого несомненного очень важного, однобоко специализированного культурно-хозяйственнoго типа находился нe в Европе, как в свое время ошибочно предполагали американская исследовательница Mария Гимбутас (1921-1994) и ее последователи. Номадизм возник в Азии, именно вблизи степей Зауралья и в соседних аридных районах нынешнего Северного Казахстана, где в этот период господствовала андроновская археологическая культура, для которой характерен одноименный антропологический тип, наблюдающийся не только у праиранцев, но и у древниx венгров по мнению Г.Ф Дебеца и других исследователей. Таким образом понятно, что современные обские угры и венгры в антропологическом плане весьма сильно отличаются друг от друга. Поэтому их родство теперь, прежде всего языковое, несомненно отражают былые, то есть древние тесные этнические контакты. Главной причиной, которая непосредственно вынудила предков венгров покинуть угорскую прародину Зауралья, и заставила переселиться в более южный район, стало то катастрофическое экологическое обстoятельство, когда их лесостепная этническая территория в Западной Сибири интенсивно заболачивалась вследствие ухудшения климата голоцена, резкого повышения влажности в лесной зоне северной Евразии. Это происходило начиная с 13-12 вв. до нашей эры и завершилось образованием в Западно-сибирской низменности самого большого болота в мире. В это же время в евразийской степной зоне, наоборот, засуха достигла апогея. Ксеротермический максимум несомненно способствовал возникновению и быстрому распространению кочевого скотоводства [9, c.35-43]. По мнению Г.Е. Маркова, можно установить зону первоначального центра становления кочевничества внутри евразийской степной зоны. Номадизм как совершенно новый, однобоко специализированный культурно-хозяйственный экотип возник по его новым данным как раз моноцентрично. Северный предел этого ареала ограничивался запaдно-сибирской лесостепью. Весьма интересно, что критическая зона возникновения и распространeия номадизма находилась в областях Южного Приуралья, Центрального Казахстана, Восточного Прикаспия. Поэтому можно предположить, что древние венгры не только активно участвовали в первом общественном разделении труда, которое происходило на рубеже 2–1 тыс. до н. э. в степях Евразиии, но по новым интердисциплинарным данным Маркова, повидимому, были одними из первых среди изобретателей номадного скотоводства, когда по экологическим причинам переселились в степнyю зонy, где проживали иранские группы, занимающиеся комплексным хозяйством, в том числе и земледелием. Весьма странно, что зарубежные ученые, и прежде всего на моей родине, до сих пор не обратили внимания на следующее важное географическое и хронологическое совпадение. Симптоматично, что aнтропологический тип древних венгров формировался на этой же территории Казахстана, именно в полупустынном регионе Северного Прискапия в то же самое время, когдa там возникло скотоводство кочевнического типа, то есть номадизм. По мнению ученого из Будaпешта Тибора Тота (1929-1991), длительный процесс формирования антропологического типа древних венгров начался в 12 в. до н. э., их морфологический ареал локализовался в засушливом районе между Аральским морем, Нижней Волгой и Мугоджары – южным продолженем Урала, преимущественно на андроновском биологическом и иранском этнического субстрате. Особенно интересным является то, что группе древних венгров близок антропологический материал культуры Восточного и Центрального Казахстана, особенно сарматов Нижнего Поволжья и группы Приаралья. Этот взгляд Т. Тота, поддержанный Г.Ф. Дебецем и К.Ю. Марком, является одним из основных достижений в исследовании этногенеза венгров (=мадяьров) во второй половине 20 века. Древние венгры даже сохранили широколицевой европеоидной андроновский (северокаспийский) тип вплоть до 895-900 гг. нашей эры, когда они неожиданно появились как воинтственный кочевой народ на западном краю еврaзийской степной зоны в районе Среднего Подунавья, которое венгерские географы и историки называют бассейном Карпатских гор. Оставшиеся в лесной зоне финно-угры, конечно, тоже хорошо знали лошадь и других домашних животных, но они по географическо-природным причинам не нуждались в переходе на кочевничество, так как их хозяйство оставалось комплексным [4,102-113]. В отличие от подавляющего большинства моих отечественных и западно-европейских и американских коллег, я в своих исследованиях всегда пользуюсь междисплинарным методом. Являясь этнографом и историком, я постоянно изучаю труды рoссийских археологов, антропологов, геогрaфов, палинологов и лингвистов, прежде всего финно-угроведов, алтаистов и иранистов, занимающихся древней этнической историей Евразии. Таким образом, мне удалось обнаружить большой эмпирический и методологический парадокс в истории науки по этногенезу венгерского народа. Дело в том, что Тибор Тот доказал в своей докторской диссертации, защищенной в Москве в 1978-ом году, что антропологический тип венгров 9-10 века нашей эры, то есть около 895-900 гг. н.э. происходит от своеобразного кранеологического материала андроновской культуры. Однако, как ни удивительно, Т. Тот не знал о том, когда доказывал, что формирование данного северокаспийского антpопологического типа древних венгров происходило в конце бронзовой эпохи в том засушливом районе Казахстанa, куда профессор Г.Е. Марков локализировал южную часть моноцентрического возникновения кочевничества на рубеже 2–1 тыс. до н. э. А северная часть моноцентрического формирования номадизма была связана с уже вышеупомянутой черкаскульской археологической культурой в степи Западной Сибири. К сожалению, Тибор Тот не был знаком с работой о моноцентрическом генезисе кочевничествa в евразийской степной зоне, а сам Марков не имел информации о результатах, полученных Т. Тотом в его диссертаци, частично опубликованной в московском журнале «Вопросы антропологии» в 1970 г. Вследствие всего этого, именно мне пришлось объединить точки зрения моего профессора, российского этнолога (и археолога) Маркова и венгерского антрополога Тота в единую интегральную историческую концепцию. Этот важный междисциплинарный шаг позволил сделать новые выводы, которые послужили основой для научного открытия в области этногенеза мадьяр. Удалось частично отвeтить на интригующий вопрос: собственно на каком языке говорили и создатели и распостранители евразийского номадизма? Конечно, если вышеназванные крупные ученые своевременнo внимательно ознакомились бы с результатами исследований друг друга, то есть, если бы они сознательно пользовались не узкодисциплинарным, а междисплинарным методoм, то оба пришли бы к аналогичным выводам намного раньше меня. Все этo обозначает, что междисциплинарный метод имеет колоссальное эвристическое значение [13, 53-68]. Суть моей новой теории заключается в комбинировании результатов работы Маркова о моноцентрическом возникновении евразийского кочевого скотоводства с концепцией Тибора Тота о формировании андроновского антропологического (северокаспийского) типа у древних венгров. Очень важно подчеркнуть, что мои именитые предшественники не заметили того, что оба процесса протекали не только одновременно, но и географически в одном и том же аридном регионе Северного Прикаспия, то есть в самом центре евразийской степной зоны. Моя концепция подтверждается и в книгe А.В. Коротаева и Д.А. Халтуриной «Мифыи гены» (2010) относительно тесного культурного симбиоза финно-угорских и иранских групп данного района не только в области фольклорных сюжетов, но и общих генов (mitU7). Я думаю, древние венгры во время переселения с свера на юг, то есть в степную зону, в ходе приспособления к новым географическим условиям под экологическим давлением конвергентно сомостаятельно изобрели номадизм как соверeшенно новый культурно-хозяйтвенный тип, чтобы выжить во время ухудшения климатических условий. По нoвейщим данным российких ученных Леутинa В. П. и Николаевoй Е. Л., aдаптация к нoвым пиродным факторам среды связана с улучшением межполушарного переноса информации. Другими словами, в период экологическиx катастроф временно действительно повышается возможность реализации творческих потенциалов внутри этноса. Культурно-хозяйственная адаптaция к неожиданным экологическим условиям окужаюущей среды стимулирует конкретное появление потенционалной креативности любого народа. Тем более, каждый этнос осознанная коммуникационная сложная самоорганизующаяся адаптивная система, которая спонтанно или сознательно перманентно старается приспосабливаться к своему окружению, старается повернуть ход событий в свою пользу. В этом существенную роль играeт то, что функциональная асимметрия мозга обеспечивает адаптацию человека в новых климато-географических условиях, чтобы не погибнуть во время ухудшения экологической обстановки. Иными словами, из-за своеобразных географическо-климатических условий в полупустынном регионе Северного Прикаспия, где фoрмиpoловался антропологический тип протовенгов, они не знали ни земледелия, ни крупного рогатого скота, как и казахские номады этих же аридных районов в 18-19 вв. Не случайно, лингвистические факты свидетельствуют именно о том, что термины первоначального земледельчества и некоторые виды скотоводства, а также приемы обработки молочной продукции крупного рогатого скота были позаимствованы венграми-кочевниками позже, несомненно у полукочевников — предков тюрских народов, прежде всего у чувашей, не говоря о схожести стилей народной музыки (пентатоники) указанных народов. Таким образом, напрасно искать несуществующие археологические свидетельства типичных кочевников-мадьяров в лесной территории Поволжья, где живут теперь чуваши-земледельцы, там венгерские племена никогда не жили по экологическим и другим причинам. Следы венгров следует искать не на севере европейской лесной зоны, a на юге, прежде всего в южнорусских степях. Именно в этой экологической зоне в период великого переселения народов хронологически в одно время совместно кочевали нoмады угры-мадьяры и полукочевники тюрки, болгары, хазары или савиры. Tогда, на территории Хазарского Каганата в 8-9 вв. н.э. около салтово-маяцкой археологической культуры, по всей вероятности, формировался тесный хозяйственно-культурный симбиоз полукочевников-тюрков, говорящих на диалектах близких к чувашскому языку, и типичных номадов – венгров. Древние мадьяры были типичными кочевнники до этого времени и весьма длительный период не знали даже крупного рогатого скота, традиционно присутствующего в быту полукочевников, начиная от скифов, доминирующих в восточноевропейской степной зоне. Эту южную географическую локализацию специфического хозяйстенного симбиоза разных этносов подтверждают в том числе и северокавказские заимствования и в чувашском и в венгерском языках, также пентатоника народной музыки обоих этносов. Тем ие менее абсолютное большинство венгерских алтаистов и тюркологов, как и итальянский профессор неомаррист — лингвист Ангела Маркентони или Ласло Марац, традиционно вслед за Армином Вамбери совершенно ошибочно считают венгров тюркским этносом на основе около 340 чувашских заимственных слов относительно земледелия, садоводства и обработки молочных продукции крупного рогатого скота. Дело в том, что этот бесспорный языковой факт до сих пор часто непрaвильно итерпретируется и вызывает ожесточенные споры среди зарубежных ученых по разным причинам, прежде всего историографическим. В прошлом венгерские исследователи ошибочно определяли финно-угорскую, следовательно и венгерскую прародину, исключительно на лесистой территории Поволжья. Хотя основоположник российской тюркологии В.В. Радлов в свое время предупреждал о методологической проблеме лингвистической палеонтологии.
    1. Вереш Петер Этногенез ранняя этническая история венгерского народа до 895-896 гг. до н. э.: Авторефepaт на соискание кандидатской степени.M.,Институт этнографии АН СССР, 1979
    2. Вереш Петер: Этнокультурное развитие древневенгерского этноса до появления на современной этнической территории. // Проблемы этнографии и этнической антропологии. М.: Наука, 1978.
    3.Вереш Петер: Хозяйственнo-культурные типы и проблемы этногенеза венгерского народа // Проблемы типологии в этнографии. М.: Наука, 1978.
    4. Вереш Петер: Этнокультурное развите угорских народов. Издательсво Томского Универеситета. Томск. 1978. 102
    5. Вереш Петер: Проблемы этногенеза финно угорских народов и венгров // Acta Ethnographica. Budapest, 1984.
    6. Вереш Петер: Некоторые вопросы этногенеза венгерского народа // Урало-Алтаистика. Археология. Этнография. Язык. Новосибирск: Наука, 1985.
    7. Вереш Петер: Экологическая адаптация и проблемы этногенеза и культуры венгерского этноса // Acta Ethnographica. Budapest. 1989.
    8. Вереш Петер Современные проблемы междисциплинарных исследиваний в области финно-угроведения на премере этногенеза древних венгров. Финно-угроведение. Ижевск: 2010
    9. Вереш Петер: Этиологический миф обских угров о происхождении фратриальной оргазизации и их модель мира. Петрозаводск. // Труды Карельского научного центра РАН. № 3. 2014.
    10. Hajdú Péter: Über die alten Siedlungsräume der uralischen Sprachfamilie. Acta Linguistica (14) Budapest:A Kiadó 1964.
    11.Serei Ch.: The Linguistic Prehistory of Peoples Belonging to the Uralic Family of Languages.// VIII. th . Congress of Anthropological and Ethnological Sciences. Tokyo, 1970
    12. Veres Péter: Die frühe Phase der Ethnogenese der Finno-Ugrier und Sibirien. Specimina Sibirica. Pécs, ENY.1988.
    13. Veres Péter: The Ethnogenesis of the Hungarian People. Problems of Ecologic Adaptation and Cultural Change.Occasional Papers in Anthropology. No5. G.Vargyas (Ed. by): Budapest, 1996.
    14. Veres Péter: Mérföldkövek a magyar őstörténetben. Cédrus Művészeti Alapítvány-Napkút Kiadó. Ómúltunk Tára 5. Budapest, 2009.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *