Отечественный опыт военно-политического преодоления сепаратизма и вооруженных антироссийских выступлений на Северном Кавказе

Традицию военно-политического преодоления антироссийских вооруженных выступлений продолжили многие русские военачальники и государственные деятели XIX века.

Одним из таких продолжателей суворовской традиции, ориентированной не на достижение сиюминутной военной победы, а на создание условий для укрепления позиций России уже в другом традиционно кризисном регионе – на Кавказе, явился князь П.Д Цицианов в период с 1802 по 1806 года, исполнявший обязанности наместника российского императора на Кавказе.

В 1801 году после смерти последнего царя Картли и Кахетии Георгия XIII, отказавшегося от своего династического права в пользу российского императора и с присоединением данной области Грузии к Российской империи создалась ситуация, при которой далеко не все из бывшего царского окружения были согласны с подобным развитием событий. Более того, представители династии Багратидов готовы были оспорить данное решение посредством инициирования вооруженных выступлений.

Меры, которые предпринял и реализовал, конечно же, по согласованию с российским императором Цицианов поражают своей простотой и эффективностью. Он попросту выселил из Грузии всех возможных претендентов на картлийско-кахетинский престол в Калужскую губернию с предоставлением им пожизненного пенсиона. Таким образом, монархическая элита восточной Грузии была попросту депортирована и не могла сколько-нибудь серьезно оказывать влияние на политические процессы в регионе1. В результате Цициановым был изначально ликвидирован источник возмущений, что и позволило в дальнейшем реализовывать интересы России в данной провинции.

В еще большей мере заслуживает внимания деятельность в регионе другого выдающегося русского генерала, героя Отечественной войны 1812 года, А.П.Ермолова, назначенного в 1816 году на должность командира Отдельного Грузинского корпуса и управляющего гражданской частью в Грузии, Астраханской и Кавказской губерниях. Его назначение на эту должность состоялось именно в тот период, когда перед Россией стоял вопрос или уйти с Кавказа или закрепиться в регионе, для последующей реализации своих военно-политических интересов2. Для России этот вопрос был далеко не риторическим. С одной стороны, Кавказ, как выше было отмечено, представлял собой одно из наиболее уязвимых в военно-политическом отношении направлений. С другой стороны, — доминирование на Кавказе давало возможность решать задачи не только оборонительного военно-политического характера, но и геополитического, в силу того, что предоставляло возможность свободного доступа России к черноморским проливам, на Ближний Восток и в Центральную Азию. И поэтому, не случайно, направляя А.П.Ермолова на Кавказ, главную цель российской политики в регионе Александр I, выразил словами «Стоять на Кавказе твердо».

Между тем о твердости позиций России в регионе, по словам самого Ермолова, говорить не приходилось. И это во многом являлось следствием проводимой в регионе предшествующей администраций политики, ориентированной на обеспечение лояльности местных правителей любой ценой, что являло собой образец откровенно подкупа, посредством наделения их различными чинами и званиями, а также выделением значительных финансовых средств. Местные феодалы вполне благосклонно принимали из русской казны различные вознаграждения за свою лояльность, но вместе с тем в любой момент готовы были поднять против России восстание в своих провинциях, чтобы путем шантажа русской администрации вытребовать себе более значительные преференции. К этому, очевидно, следует добавить и феномен Чечни, которую сам Ермолов в своих «Записках» называет «гнездом разбойников»3, где по определению не существовало никакой власти, а, тем более государственной. При этом основной промысел населения заключался в набегах на соседние территории с целью грабежа.

Исходя из анализа сложившейся военно-политической обстановки Ермоловым были выработаны основные принципы и направления военной политики России на Северном Кавказе, изложенные им в рапорте императору 12 февраля 1819 г.: « Государь! Внешней войны опасаться не можно … Внутренние беспокойства гораздо для нас опаснее! Горские народы примером независимости своей в самых подданных вашего императорского величества порождают дух мятежный и любовь к независимости. Теперь средствами малыми можно отвратить худые следствия; несколько позднее и умноженных будет недостаточно»4.

Показательна в этой связи и стратегия Ермолова по реализации задачи установления власти России в регионе. «Кавказ, — говорил Ермолов, — это огромная крепость, защищаемая полумиллионным гарнизоном. Надо или штурмовать ее, или овладеть траншеями. Штурм будет стоить дорого, так поведем же осаду»5.

На основании данного видения им целей и задач военной политики России в регионе, еще ранее, в 1818 г., Ермоловым была предложена Александру I законченная программа своей политики, которая предусматривала создание на Северном Кавказе, и особенно в Чечне, расширенной сети оборонительных сооружений, ограничивавших свободное передвижение мобильных формирований горцев, направлявшихся для осуществления набегов в равнинные районы. В соответствии со своей программой Ермоловым был составлен последовательный и систематический план наступательных действий. Не спуская горцам ни одного грабежа, не оставляя безнаказанным ни одного набега, в то же время он, по мнению А.Керсновского, «положил никогда не делать второго шага, не сделав первого, — не начинать решительных действий, не оборудовав предварительно их баз, не создав раньше наступательных плацдармов. Существенную часть плана составляла постройка дорог и просек, возведение укреплений (топору и заступу Ермолов отводил место наравне с ружьем) и, наконец, широкая колонизация края казаками и образование «прослоек» между враждебными России племенами путем переселения туда «преданных нам племен»6.

Таким образом, непосредственно военно-политические акции Ермолова заключались в разделении горских народов на лояльных и нелояльных России (мирных и немирных — по терминологии XIX в.), подавлении открытых вооруженных выступлений в регионе против России и предотвращении возможных аналогичных возмущений. Важнейшим фактором, определявшим суть его политики, явилось то, что «проконсул Кавказа» не представлял себе, что какой-то владетель отказывает в покорности императору России, власть которого была, по его мнению, более справедливой. И поэтому усилия его были направлены на ограничение суверенной власти кавказских владетелей, а там, где это было возможно — и полное ее прекращение.

Характерна в этом плане и военно-политическая прозорливость Ермолова, поскольку последующее развитие событий в регионе подтвердило опасения главнокомандующего. Уже весной 1818 г., например, все внимание русской военной администрации было обращено на восстание в Чечне. Понимания всю значимость данного восстания, а также возможные его последствия Ермолов лично возглавил экспедицию в Чечню, «рядом коротких ударов привел в повиновение всю местность между Тереком и Сунжей, построил крепость Грозную»2. Обезопасив аналогичным образом левый фланг со стороны Дагестана, Ермолов пошел в Аварию на Дженгутай, где в этот период также происходило восстание, возглавляемое аварским владетелем Аслан-ханом. После подавления восстания Аварское ханство вновь было приведено в подданство России, а для предупреждения аналогичных выступлений в 1819 г. здесь была построена крепость Внезапная. В следующем, 1820 г. Ермоловым предпринимались экспедиции в Каракайтаг, Акушу, Кази-кумык и другие районы Дагестана, расширившие зону влияния русской администрации. Постройкой в 1821 г. крепости Бурной был закончен на левом фланге треугольник опорных пунктов. Обеспечив таким образом левый фланг, Ермолов обратил в 1822 г. внимание на центр Кавказской линии, где постройкой новых линий и укреплений были подавлены и предотвращены последующие антироссийские вооруженные выступления в Кабарде.

В целом же меры, предпринятые главнокомандующим, не позволили уже в середине 20-х гг. XIX столетия разрозненным вооруженным выступлениям в регионе слиться в одно целое и тем самым уберегла народы Северного Кавказа от опустошительных войн. Это тем более важно, поскольку значительная часть антироссийских вооруженных выступлений носила ярко выраженный инспирированный характер и не отражала по своей сути интересы всего населения региона или даже какого-то определенного народа. Жесткая и бескомпромиссная позиция генерала А.П.Ермолова, проявленная им в ходе подавления восстаний в различных регионах Кавказа, не позволила также в полной мере проявиться движению мюридизма, ставшего в последующем основой антироссийского вооруженного сопротивления. Вплоть до начала 30-х годов это движение так и оставалось в рамках религиозной пропаганды.

К сожалению, политика русской администрации в регионе после отстранения А.П.Ермолова от должности наместника на Кавказе в значительной мере характеризовалась непоследовательностью и половинчатостью важнейших административных и политических акций. В итоге как выше было отмечено, разрозненные антироссийские вооруженные выступления горцев трансформировались в широкомасштабную войну7. И хотя, очевидно, что сама по себе Кавказская война — явление вполне закономерное и обусловленное целым комплексом противоречий, конфронтационными по своей сути интересами, военно-силовой практикой и исторической традицией их реализации, а также объективными процессами развития России и процессами самоидентификации этноконфессиональных образований региона, тем не менее, говоря о ее масштабах и формах противоборства нельзя не отметить тот факт, что во многом они определялись допущенными русской военной администрации на Кавказе ошибками.

Занятое войнами с Ираном и Турцией и не уделяя должного внимания развитию внутриполитических процессов в регионе, кавказское командование фактически упустило процесс становления и трансформации мюридизма — из средства религиозного просвещения в теократическое радикальное движение, под знаменем которого со стороны горцев и развернулась Кавказская война. В результате произошло не только становление и развитие антироссийского повстанческого движения, но и его организационное оформление в виде мятежного анклава – имамата8 в Дагестане и Чечне, все более распространявшим свое влияние на другие регионы Кавказа.

Когда же наконец, на рубеже 20-30 годов, русская администрация на Кавказе решила навести порядок в районах, наиболее пораженных антиросийскими вооруженными выступлениями (Джаро-Белоканах, Абхазии, Карачае) оно столкнулось уже с организованными, хорошо вооруженными формированиями горцев, способными противостоять регулярной армии.

Русская военная администрация не могла ничего противопоставить данному движению кроме как проведение экспедиций по усмирению восставших том или ином районе Кавказа. Следствием этого явилась и оккупационная политика во всем регионе, в рамках которой отношения с местным населением строилось уже не как с российскими подданными, а как с побежденными. Сущность данных экспедиций наиболее точно, охарактеризовал Д.А.Милютин, по мнению которого, «мы не воевали с горцами, мы постоянно их наказывали»1. А это в свою очередь соответственно формировало оппозицию русским властям среди населения региона, даже среди тех кавказских народов и общин, которые ранее были лояльны России. Воевать же со всем населением региона было не только бесперспективно, но и крайне опасно. Об этом свидетельствует не только отечественный, но и весь мировой военно-политический опыт. Пагубность и бесперспективность данной политики силового принуждения или покорения горцев осознавали в первую очередь сами участники войны — генералы и офицеры Кавказского армии. Неслучайно, именно они (Д.А.Милютин, Н.Н.Муравьев, Е.А.Головин, С.М.Воронцов, да и сам А.П.Ермолов) являлись и наиболее последовательными сторонниками пересмотра и коренного изменения политики России в отношении кавказских народов, с тем чтобы перевести конфликт между населением и русскими войсками в фазу его политического урегулирования. Важнейшая цель при этом преследовалась — вернуться к изначальному смыслу кавказской политики России: не воевать с кавказскими народами, а защищать их от вооруженных нападений различных агрессивных формирований, не покорять их, а обеспечивать мирную жизнь населения региона и в целом стабильность на Кавказе.

Сама же военно-политическая обстановка в регионе приняла характер сезонных наступательных кампаний, чередуясь с состоянием «ни мира, ни войны» или вооруженного нейтралитета, суть которого сводилась к тому, что сфера деятельности войск Кавказской армии не распространялась на районы, находящиеся под контролем верховного правителя восставших горцев – имама Шамиля.

Таким образом, антироссийская деятельность вооруженных формирований стимулировалась и кавказским командованием, и в целом правительством страны. Более того, царское правительство в лице самого Николая I на протяжении длительного времени пыталось привлечь Шамиля к совместному управлению Дагестаном и по существу сковывало действия войск Кавказского корпуса. Лишь к 1838 г. в Петербурге осознали, что Шамиль не пойдет ни на какие переговоры о разделении сфер влияния на Кавказе и то, что основная цель имама — управлять не частью Северного Кавказа, а быть полновластным правителем всего региона. Только тогда царским правительством было принято, наконец, решение о необходимости проведения крупномасштабной военной кампании. Ход подготовки и проведение данной компании достаточно полно изложены в книге Д.А.Милютина «Описание военных действий 1839 г. в Северном Дагестане». Между тем и военные кампании не могли уже привести к желаемому для российского руководства результату, поскольку имамат настолько окреп в военно-политическом отношении, а тактика партизанских действий горцев была настолько эффективна, что использование крупных воинских контингентов не решало задачи достижения победы над противником. Добиваясь тактических успехов в ряде операций, русское командование, тем не менее, проигрывало в главном — оно постепенно все больше утрачивало контроль над большей частью региона.

Анализ хода войны с горцами свидетельствовал о том, что неудачные военные кампании русских войск и в целом сложившаяся социально-политическая обстановка в регионе предполагали необходимость изменения и системы военных действий против горцев и, самое главное — изменения системы управления регионом. Все более очевидным становился тот факт, что использование силовых методов и крупных воинских контингентов для урегулирования военно-политической обстановки являются малоэффективными в борьбе против горцев. Война принимала партизанский характер. Россия все больше и больше втягивалась в Кавказскую войну, неудачи в которой поглощали не только военные, материальные и финансовые ресурсы, но и в значительной степени деморализовали войска Кавказской армии.

Перелом в кавказской политике России наступил лишь с назначением на должность наместника и одновременно главнокомандующего Кавказской армией генерала С.М.Воронцова. Новый наместник, находившийся в курсе событий на Кавказе, был уверен в необходимости иной тактики, но не имея полномочий определять направления, формы и способы подавления антироссийского повстанческого движения, в силу того, что Николай I лично планировал и утверждал все операции Кавказского корпуса, был вынужден выполнять политику экспедиционных операций. Показательно, что основным убеждением Николая I в этом плане было то, что горцев Шамиля можно разбить одним ударом, если для этого удачно выбрать место и время. Как следовало из предначертанного им плана кампании 1845 г., главным шагом к подрыву господства имама должен быть захват «центра его владычества». Николай I, таким образом, игнорировал уроки всех прошлых военных кампаний на Кавказе, свидетельствовавшие, что взятие резиденции Шамиля ничего не давало, поскольку любой малодоступный аул мог стать новым центром его владычества. Понадобилась кровавая даргинская операция, в ходе которой погибли более трех тысяч русских солдат, офицеров и генералов, чтобы иллюзии Николая I рассеялась окончательно и император перестал вмешиваться в руководство военной кампанией на Кавказе, передав все полномочия по подавлению повстанческого движения своему наместнику на Кавказе.

Получив свободу планов и решений, С.М.Воронцов приступил к реализации «ермоловской» стратегии медленного, но уверенного продвижения в глубь Дагестана и Чечни. Для этого он считал необходимым окружить территорию имамата с севера, востока и юга цепью укреплений, с тем чтобы заставить войска Шамиля отойти в горы, нарушить при этом все важнейшие коммуникации мюридов. И уже к 1846 году тактика Воронцова дала себя знать. Имамат постепенно сжимался кольцом русских укреплений, представлявших собой единую оборонительную линию. В конечном итоге, новая система Воронцова вынуждала Шамиля заботиться уже не о набегах на русские гарнизоны, а об оборонительных мероприятиях. В последующем Шамиль, как стратег, высоко оценил систему С.М. Воронцова, свидетельством чему явилось его признание, о том, что с 1845 г. в стратегии войны Россия вышла на верный путь1.

Говоря о военно-политических аспектах преодоления повстанческого движения на Кавказе нельзя не остановиться на деятельности в качестве наместника на Кавказе генерала Н.Муравьева-Карского1, который изначально не был согласен с политикой колонизации региона, проводившейся как центральной властью, так и местной администрацией. Не воспринимая в качестве основного военно-силовой подход к решению проблем народов региона, генерал Н.Муравьев считал целесообразным использование экономических, а не военных мер. В основе его политики по отношению к горцам Кавказа лежало стремление привлечь их к торгово-экономической деятельности с Россией. Следует отметить, что отчасти Н.Муравьеву удалось реализовать свой замысел в том плане, что период его наместничества был одним из наименее активных в процессе функционирования имамата. Пожалуй, самым важным итогом политики Н.Муравьева явилось то, что был сбит импульс вооруженной активности самих горцев, уставших от затянувшейся войны с Россией и начавших отходить от радикального движения. Ко второй половине 50-х гг. XIX столетия Кавказ перестал представлять собой наиболее кризисный и взрывоопасный регион.

Таким образом, были созданы предпосылки для мирного разрешения «кавказского кризиса» России, посредством перевода военно-политических отношений с горцами Шамиля в область договорных. Но в силу изменения политической конъюнктуры в 1856 г. новым наместником на Кавказе был назначен генерал А.И.Барятинский, который так же, как и С.М.Воронцов, в полной мере исповедовал ермоловскую систему военно-политической блокады горцев и вооруженного подавления их сопротивления. Именно ему предстояло завершить Кавказскую войну, а с нею и организованное антироссийское движение горцев Кавказа. Примечательны в этом плане слова Шамиля сказанные им князю А.И.Барятинскому в ходе сдачи своей последней резиденции аула Гуниб 26 августа 1859 года: «Я тридцать лет дрался за религию, но теперь народы мои изменили мне, а наибы разбежались … Поздравляю Вас с владычеством над Дагестаном и от души желаю государю успеха в управлении горцами, для блага их»1.

В ходе последнего этапа Кавказской войны, а также по ее итогам была продемонстрирована практика именно военно-политического преодоления антироссийского вооруженного сопротивления. При этом военно-силовой аспект явился превалирующим компонентом политики России в регионе, о чем свидетельствует как сам заключительный этап Кавказской войны, так и меры принятые царским правительством для исключения возможных аналогичных повстанческих движений в последующем. Особое внимание в этом плане привлекает такой феномен кавказской истории России, как мухаджирство – переселение горцев из наиболее значимых в военно-политическом отношении районов Кавказа в степные районы Ставрополья, а также за пределами Российской империи, в основном в Турцию. По сути дела данная военно-политическая акция являла собой образец депортации, но депортации особого рода, в процессе подготовки к которой переселяемым горцам было предложено место их дальнейшего проживания: или Ставрополье или за пределы империи. К самому процессу переселения было активно привлечено и правительство Османской империи, бывшими владениями которой и являлись данные районы Кавказа. Более того, сам процесс депортации, по мнению Ф.Тройно, свидетельствует о том, что «фактически существовал сговор правительств царской Рос­сии и султанской Турции о выселении горцев. Царское правительство при этом стремилось избавиться от беспокойного населения на побережье Черного моря, изолировать его от Англии и Турции, а султанское окружение рассчитывало по­лучить в свое распоряжение такой прекрасный боевой материал, каким явля­лись горцы, и использовать их в новых войнах с Россией (играя на их стремле­нии вернуться в родные края) и в борьбе с освободительным движением славян Балканского полуострова»9. Поэтому султан в своем специальном фирмане су­лил блага переселяющимся горцам10. А специальный турецкий эмиссар Мухам­мед Насарет в прокламации от 1 июня 1864 г., обращенной к горцам, сообщал: «Получив назначение от правительства встретить и устроить вас, я ручаюсь за ваше спокойствие и безопасность … Берите семейства и все необходимые вещи, потому что наше правительство заботится о постройке для вас домов и весь наш народ принимает в этом деятельное участие денежными пожертвованиями»11. В общей сложности с Черноморского побережья Кавказа переселились в Турцию 1 млн. человек, на левый берег реки Кубань — около 100 тыс. человек. Подобная агитация велась и среди других народов Северного Кавказа: кабардинцев, че­ченцев, ногайцев и других, но на массовые переселения эти народы не подда­лись. Самым крупным переселением среди этих народов стало переселение 5 тыс. чеченцев по инициативе начальника Чеченского округа генерала Кундухова (чеченца по национальности).

Переселение народов стало, пожалуй, одной из наиболее трагических страниц кавказской политики России, свидетельствовавшей о том, что народы региона, став объектом противостояния региональных держав вынесли на себя основную тяжесть данного противоборства.

Все это не могло соответствующим образом не отразиться на последующем развитии региона, который так и оставался в составе Российской империи потенциально кризисным и конфликтогенным, внутриполитическая обстановка в котором готова была в любой момент взорваться комплексом вооруженных конфликтов не только на антироссийской, но и на межнациональной основе.

Подтверждением этому явились, в частности процессы постреволюционного периода, в ходе которого начались первые вооруженные уже сепаратистские выступления. Первым из таких вооруженных выступлений явилось поднятое в сентябре 1920 г. в ряде горных районов Чечни и Северного Дагестана крупное вооруженное восстание, которое возглавили Нажмуддин Гоцинский и внук имама Шамиля — Саид-бей. Слабость советских войск в регионе позволила мятежникам в течение нескольких недель установить контроль над многими районами, уничтожив или разоружив находившиеся там подразделения Красной Армии. К ноябрю 1920 г. в составе бандформирований действовали 2800 пехотинцев и 600 всадников. Они базировались в аулах, находившихся в долинах рек Андийского Койсу и их притоках, которые были хорошо укреплены самой природой.

Для разгрома мятежников советское командование решило нанести два удара по сходящимся направлениям на Хунзах: первый силами 14-ой дивизии из Темир-Хан-Шуры, второй — Образцовым Революционной Дисциплины полком из Ведено. Всего к операции привлекалось около 8 тыс. пехоты и 1 тыс. кавалеристов. Тем не менее, ни сам план операции, ни практическая его реализация не учитывали специфику региона и характер тактики вооруженных формирований горцев. В результате наступавшие сразу по нескольким направлениям части 14-ой дивизии были блокированы в населенных пунктах и большей частью уничтожены. Полностью был уничтожен и Образцовый Революционной Дисциплины полк. Часть полка оказалась блокированной в Ботлихе. Командование полка, вступив в переговоры с горцами, выговорило право отвода полка обратно в Ведено. Когда же условия о разоружения полка были выполнены, мятежники шашками и кинжалами уничтожили всех красноармейцев. Таким образом, кампания в 1920 г. в Дагестане и Чечне завершилась поражением советских войск на всех направлениях. Это повысило боевой дух горцев и привело под их знамена тысячи новых добровольцев. К началу 1921 г. в мятежных районах бандформирования насчитывали около 10 тыс. боевиков, с учетом же поддержки их местным населением общее число мятежников достигало 50 тыс. человек.

Осознав масштаб восстания и невозможность его подавления малыми и раздробленными силами, советское командование приняло необходимые меры по подавлению мятежа и ликвидации бандформирований в Дагестане. Директивой Командующего Кавказским фронтом от 25 января 1921 г. для «наведения порядка в Чечне и Дагестане» была сформирована специальная Терско-Дагестанская группа войск, в состав которой вошли три стрелковые и одна конная дивизии, отдельная Московская бригада курсантов, два автобронеотряда и разведывательный авиационный отряд. Численность группировки насчитывала до 20 тыс. пехоты, 3,4 тыс. кавалерии, на ее вооружении было 67 орудий, 8 бронеавтомобилей и 6 самолетов.

Общий план операции предусматривал наступление трех группировок войск по сходящимся направлениям на Хунзах. В качестве основ тактики предписывалось «… действовать сильной ударной колонной, не разбрасывая силы на отдельные второстепенные направления. Обратить внимание на усиление агентурной разведки. Избегать по возможности лобовых ударов, шире использовать маневр, обходы и охваты. Максимально использовать огонь артиллерии»12.

В течение марта 1921 г. обстановка в основном районе действий бандформирований (междуречье Андийского Койсу и Аварского Койсу) была нормализована, войсками были заняты все крепости, многие большие аулы и ключевые районы местности. Все передвижения горцев осуществлялись с разрешения и под контролем советского командования. Таким образом, учтя негативный опыт первой операции по ликвидации бандформирований в регионе, советское командование сумело посредством создания группировки войск, решительного применения техники и вооружения, перестройкой тактики своих действий нанести поражение основным силам повстанцев.

При этом сам опыт военно-политического преодоления приходилось обретать непосредственно в процессе подавления вооруженного выступления. В этом плане обращает на себя внимание практика работы командования с местным населением в районах, освобожденных от бандформирований.

Главная проблема, с которой столкнулось советское командование — разоружение местного населения. Культ оружия среди горцев был настолько велик, что сама мысль лишиться его нередко приводила их в ряды мятежников. Приходилось действовать осторожно, изымая оружие поэтапно. В начале было предложено сдать «излишки», оставив по одному стволу на каждого представителя мужского населения, от младенца до древнего старика. При этом была произведена регистрация оружия, позволившая определить приблизительно его количество. Затем право на ношение оружия было оставлено только мужчинам в возрасте от 20 до 60 лет, а боезапас ограничен до 50 патронов на ствол. При малейших нарушениях установленного порядка оружие и боеприпасы изымались не только у провинившегося, но и других жителей аула. Данные меры позволили в течение месяца изъять у горцев около 3 тыс. единиц огнестрельного оружия и большое количество патронов.

Вторая проблема в работе с местным населением была связана с передислокацией войск, оставлением ими ранее занятых в ходе боев районов в связи с переходом на мирное положение. Издавна существовавшее среди горцев убеждение, что власть пришельцев на местах существует лишь до тех пор, пока там находятся их войска, и теряет всякую силу с их уходом, могло быстро свести на нет достигнутые с таким трудом успехи. Во избежание этого уход войск всячески демонстрировался, как акт доброй воли победителей. В приказе Реввоенсовета Дагестанской группы по этому поводу в частности указывалось: «Дабы не дать почвы для новой провокации при оставлении нами занятых аулов в Нагорной Чечне и Дагестане, якобы под давлением каких-либо для нас невыгодных и угрожающих обстоятельств, немедленно энергично подготовить население к предстоящему добровольному уходу войск. Население должно быть убеждено, что мы не желаем обременять аулы различными повинностями, как-то подворной, квартирной и прочими. Уход частей тщательно обставлять торжественными митингами и демонстрациями, приветствиями населению, массовыми собраниями, разъяснениями целей и задач Красной Армии».

Следует отметить, что именно работа с местным населением представлялась наиболее значимой для командования частей и соединений, участвующих в ликвидации бандформирований, поскольку местное население в силу исторически сложившейся традиции всячески поддерживало их, расширяя тем самым социальную базу антисоветского повстанчества. Таким образом, в регионе потенциально имел место источник социального протеста, готового в любой момент вылиться в форму вооруженного выступления. Что в общем-то и происходило в процессе становления советской власти на протяжении всего предвоенного периода. В целом представляется возможным констатировать, что в предвоенные годы органам власти не удалось решить северокавказскую проблему и стабилизировать обстановку в регионе. Горцы враждебно отнеслись к политике «всеобщей коллективизации и индустриализации». Их протест выражался в издавна привычных для данных народов формах восстаниях, бандитизме и воровстве государственного имущества. Для их подавления органы власти пошли на массовое применение не только сил правопорядка, но и воинских формирований. Действия войск носили карательный характер. Репрессиям подвергались как мятежники, так и мирное население, среди которого постепенно усиливалось недовольство советской властью. Данные настроения особенно остро проявились с началом фашистской агрессии против СССР, явившейся действенным фактором активизации антироссийски настроенных националистических силСеверного Кавказа.

В свою очередь и сама деятельность националистических банд создавала благоприятные условия для осуществления замыслов гитлеровского командования в ходе агрессии против СССР. В частности на Северном Кавказе уже в июле 1941 стала разворачиваться сеть разведывательных и диверсионных школ для подготовки диверсантов исключительно для действий в данном регионе. Для пополнения этих школ в лагерях военнопленных инструкторами полка специального назначения «Бранденбург-800» началась вербовка выходцев с Северного Кавказа и из Закавказья. Формировались целые роты из представителей коренного населения этого региона. Осенью 1941 г. в лагере «Штранс» было сформировано специальное воинское подразделение батальон «Бергман» (горец), предназначенное для подрывной работы на Кавказе13. И уже в летнем наступлении 1942 г. германское командование поставило перед диверсионной частью абвера (полком «Бранденбург») задачу оказать помощь действовавшим на южном крыле советско-германского фронта немецким войскам и одновременно установить связь с бандформированиями, действовавшими на Кавказе.

Абвер, РСХА пытались всячески стимулировать деятельность этих бандгрупп, понимая, что для борьбы с ними в горных условиях советская сторона вынуждена будет отвлечь от фронта значительные силы и средства. И, действительно, советское командование для охраны своего тыла было вынуждено проводить специальные операции, к которым привлекались значительные силы. Документы тех лет свидетельствуют о том, что в различные периоды обороны Кавказа для борьбы с бандитизмом привлекались целые войсковые формирования, снятые непосредственно с фронта. В частности, в действиях против бандформирований участвовали 242 горно-стрелковая, 347 и 317 стрелковые дивизии Закавказского фронта, 28 запасная стрелковая бригада, Орджоникидзевская дивизия НКВД, практически все военные училища, расположенные на территории Закавказского фронта. Задачи по борьбе с бандгруппами получали 58, 44 и 28 армии. На Кавказе, таким образом, советским войскам приходилось воевать на два фронта, т.к. удара можно было ожидать не только со стороны немцев, но и с тыла, со стороны местного населения. О том, какую опасность представляли банды в тылу наших войск, свидетельствуют следующие факты: 27 июля 1942 г. резервная рота 66 полка попала в засаду в районе горы Кур-Кумас и была блокирована бандой. Только через четверо суток с помощью прибывшего 114 полка войск НКВД роте удалось вырваться из мешка. Одна из крупных банд в январе 1944 года сковала выдвижение целой стрелковой дивизии, которая горной дорогой шла в район Нальчика. Постоянными были обстрелы колонн войск, передвигавшихся по горным дорогам, нападение на железнодорожные составы, угоны скота, террор.

Характерными чертами тактики борьбы с незаконными вооруженными формированиями на Северном Кавказе в то время являлось вытеснение обнаруженных банд в горы, рейдовые действия по районам, где были обнаружены вооруженные группировки в сочетании с оперативной и агентурной деятельностью органов НКВД. Все это, конечно же, не приводило к полной ликвидации бандформирований и соответственно осложняло деятельность органов государственной власти в прифронтовой полосе. Кроме этого, к недостаткам действий советских войск можно отнести также слабое знание местности, плохая организация разведки, что приводило к безрезультативности проводимых операций. Немаловажной причиной являлось и то, что Красная Армия, в отличие от повстанцев, не пользовалась поддержкой большинства местного населения. Следствием этого явилось то, что действия по ликвидации бандитизма в ряде районов Чечни в 1942 г. не дали ожидаемых результатов. Банды, действовавшие там, не были полностью уничтожены, а только рассеяны.

Уроки из опыта боевых действий с бандформированиями извлекались по ходу их ликвидации. Так, в результате операции, проведенной советским командованием осенью 1942 г., в течение боя 2-3 октября основная часть обнаруженной бандгруппы была уничтожена. В ходе прочесывания лесных массивов было разгромлено 8 штабов по руководству бандами, в т.ч. и штабы, поддерживавшие связь с немцами и возглавляемые кадровыми немецкими разведчиками. Это стало возможным благодаря грамотным действиям командиров, которые отказались от вытеснения противника, а фланговыми ударами рассекли его группировку, организовали блокирование разрозненных групп, а затем прочесывание местности, не позволив противнику безнаказанно уйти от преследования.

Успешные действия войск Красной Армии и НКВД против бандформирований, предпринятые в 1942-1943 гг., позволили уничтожить основные силы повстанцев. К концу 1944 года все крупные банды на Северном Кавказе были ликвидированы или рассеяны. Однако борьба с мелкими группами бандитов продолжалась и после войны.

В целом опыт борьбы с бандформированиями на Северном Кавказе показал, что наибольший эффект достигался тогда, когда войска действовали решительно, а операции проводились стремительно — с целью окружения противника. Одновременно блокировались пути его отхода, на горных тропах выставлялись посты и секреты, которые задерживали практически всех лиц и направляли их для фильтрации в органы НКВД.

Немаловажную роль в борьбе с бандитизмом на Северном Кавказе играло создание необходимых группировок войск для действий в специфических условиях горно-лесистой местности, их снабжение и оснащение. Для ликвидации разрозненных банд создавались отряды, своего рода тактические группы, общей численностью не более 150-200 чел. Обязательным их элементом был взвод автоматчиков и до взвода ротных минометов. Кроме того, для проведения фильтрации населения задействовались подразделения НКВД из состава войск по охране тыла. Всего отряд мог насчитывать 2-3 стрелковых взвода, взвод автоматчиков, взвод ротных минометов. Иногда, если позволяла обстановка на фронте или погода, действия войск могла поддерживать авиация.

Для проведения широкомасштабных операций использовались более крупные формирования от стрелкового полка и выше. Однако обстановка не всегда позволяла снимать с фронта регулярные части Красной Армии и поэтому основная тяжесть борьбы с бандитами ложилась на войска, находящиеся в тылу: части по охране тыла, истребительные батальоны, запасные части, военные училища.

Особую роль в ликвидации бандформирований играли применение ранее неизвестного вооружения и техники, неожиданного маневра в ходе боя. Это объясняется тем, что практически для всех бандформирований с исламской религиозной ориентацией, наряду с присущими им особой дерзостью, жестокостью, фанатизмом, саморекламой, при ведении боевых действий характерны боязнь новых способов ведения боя. Эти действия, как показал опыт, могут полностью деморализовать противника, заставить его на продолжительное время отказаться от участия в борьбе, идти на компромисс даже в благоприятных для него условиях.

Раскрывая политические аспекты подавления антисоветских выступлений в регионе в годы Великой Отечественной войны, нельзя не остановиться на рассмотрении такого феномена отечественной истории как депортация ряда северокавказских народов.

Понимая неэффективность только лишь военно-силовых методов для стабилизации обстановки в регионе, советское руководство, в целях пресечения деятельности бандформирований решило одним ударом максимально сузить социальную базу повстанчества. С этой целью в конце 1943 — начале 1944 гг. органами НКВД по распоряжению И.В.Сталина была осуществлена поголовная депортация ряда северокавказских народов (чеченцев, ингушей, карачаевцев, балкарцев) из мест постоянного проживания в отдаленные районы Средней Азии и Казахстана (всего было выселено 581.644 человека).

Таким образом, сталинское руководство фактически воспроизвело ошибочный курс русской администрации в ходе Кавказской войны, поскольку, несмотря на масштабность и откровенно репрессивный характер, депортация не решила проблемы ликвидации бандитизма на Северном Кавказе. Большинство граждан республик Северного Кавказа пострадало незаслуженно, а уклонившиеся от выселения чеченцы и ингуши, возмущенные незаслуженными репрессиями, перешли на нелегальное положение, ушли в горы. В связи с тем, что значительная часть действовавших на февраль 1944 г. кадровых банд не была ликвидирована, лица, не попавшие в невод депортации, стали их естественным пополнением. Только на 1 января 1945 года на территории Чечено-Ингушетии действовало свыше 80 бандитских групп и значительное количество чеченцев и ингушей, уклонившихся от выселения. Главным негативным следствием депортации стало то, что она поставила под сомнение легитимность борьбы с бандформированиями, обострила и без того сложные российско-кавказские отношения.

Закономерным следствием сталинской депортации явилось содержание и динамика процессов, происходивших на Северном Кавказе в последующие годы. Именно тогда и были заложены основы этноконфессиональной конфликтности между жителями Северной Осетии и Ингушетии, Чечни и Дагестана. Так в частности, после упразднения в 1944 г. Чечено-Ингушской АССР из ее состава в Дагестанскую АССР были переданы 4 района полностью и 3 частично. В эти районы было переселено 45,9 тыс. аварцев и даргинцев из высокогорных районов Дагестана. После же возвращения в конце 50-х гг. из ссылки чеченцев возникли многочисленные конфликты из-за домов и имущества, которые распаляли межнациональную рознь и закладывали основу для сегодняшнего противостояния. Аналогичным образом были заложены в тот период и истоки неурегулированного и по сей день осетино-ингушского конфликта.

Таким образом, в целом, характеризуя практику военно-политического преодоления сепаратизма в регионе, следует констатировать: собственно политические аспекты ее были реализованы только лишь в 20-ые годы в процессе становления советской власти в регионе. При этом ставка органов государственной власти на работу с местным населением в значительной мере оправдала себя, существенно снизив уровень поддержки населением бандформирований. В период же Великой Отечественной войны и по ее завершению акцент руководством страны был сделан в основном на военно-силовой, репрессивный характер подавления сопротивления. Целостной программы политического урегулирования этнополитических конфликтов в регионе выработано и соотвественно не реализовано на практике не было. Проведенная же реабилитация репрессированных народов к таковым мерам также не может быть отнесена, поскольку имела заведомо конъюнктурный и популистский характер. Обвинив И.В.Сталина в репрессиях против целых народов, политическое руководство страны во второй половине 50-х годов, попыталось уйти от ответственности за факты депортации. Тем сам эта ответственность была возложена не на конкретных организаторов и исполнителей репрессивных акций, а на население, остававшееся в местах исторического проживания депортированных граждан. Это в свою очередь закладывало основы последующих межнациональных конфликтов, эпизодически проявлявшихся в последующий период развития советской государтвенности в основном на бытовом уровне. Вполне закономерно поэтому в процессе распада СССР данная этнополитическая напряженность трансформировалась в целую серию локальных войн.

Деятельность бандформирований на территории СССР в предвоенные годы, во время Великой Отечественной войны и в послевоенный период была расценена руководством страны как угрожающая стабильности государства и его основополагающим устоям. В соответствии с этим строилась государственная политика на протяжении длительного, более чем 30-летнего, периода, в значительной степени принимавшая именно репрессивный характер (причем не только в отношении непосредственно участников бандитской деятельности, но и всего населения, в той или иной мере сопричастного с действиями бандгрупп). Это явилось стратегическим просчетом советского руководства, поскольку данная радикальная мера закономерно носила временный характер и, в то же время, искусственно расширяла социальную базу антисоветского сопротивления. Не случайно поэтому лозунг «восстановления исторической справедливости» в отношении репрессированных народов был одним из наиболее громких в процессе распада Советского Союза и именно он в конечном итоге явился обоснованием для инициирования и эскалации сепаратистских процессов на рубеже 80-90-х годов XX столетия.

В этом плане зашоренное идеологическими постулатами «о нерушимой дружбе народов» и «об окончательности разрешения национального вопроса в СССР» политическое руководство фактически само способствовало разрушительным дезинтеграционным процессам. Определив приоритетным направлением своей политики создание благоприятного имиджа за рубежом советское руководство в очередной раз поступилось национально-государственными интересами страны. При этом в отличие от хрущевского периода определяющими принципами его деятельности стали уже идеологемы не интернационализма, а демократизации и либерализации политической системы в ущерб ее собственной безопасности. Именно этим можно объяснить тот факт, что провокационные требования и лозунги зарождающихся в конце 80-х годов этнорадикальных движений не встретили адекватного реагирования на них со стороны органов государственной власти. Высшее политическое руководство страны напротив восприняло данные процессы как пробуждение национального самосознания народов Советского Союза якобы закономерное для начального этапа демократизации общества и заслуживающее таким образом, если не прямой поддержки, то по крайне мере его понимания. Результатом этого стала дальнейшая радикализация националистических движений и трансформация их в экстремистские группировки, в рамках которых начали создаваться вооруженные формирования различного рода «национальных гвардейцев», осуществляться их подготовка к вооруженному антисоветскому сопротивлению в целом ряде национальных республик СССР (Грузии, Украине, Молдавии и т.д.). Другими словами речь шла уже о зарождении нового повстанческого антисоветского движения. Но даже это обстоятельство не смогло заставить политическое руководство СССР принять адекватные меры по наведению необходимого порядка и стабилизации внутриполитической обстановки в стране. Уже погремели первые основательные раскаты вооруженных погромов в восьмидесятых годах в Карабахе, Баку и Фергане, но только лишь в июле 1990 года союзный центр вяло отреагировал на них, приняв запоздалый Указ «О запрещении создания незаконных формирований, не предусмотренных законодательством СССР, и изъятии оружия в случае его незаконного хранения». Естественно выполнять данный указ никто и не собирался. Напротив в ряде регионов, особенно в Закавказье и на Северном Кавказе, полным ходом шло разграбление вооружения Советской Армии. Все это свидетельствовало о том, что сепаратисты осознанно готовились к полномасштабной войне с законной властью. В то же время сама власть в лице высшего военно-политического руководства еще до начала каких-либо действий со стороны сепаратистов на общегосударственном уровне заранее перед ними капитулировала.

Показательно в этом плане хаотичное и бессистемное использование силовых структур и, прежде всего, войсковых частей и подразделений по пресечению антигосударственных массовых выступлений. В условиях отсутствия разработанной законодательно-правовой базы и поддержки со стороны общества и самого высшего военно-политического руководства силовые структуры оказались в очень сложном положении. Так, в частности на территории СССР в конце 80-х – начале 90-х гг. волевым способом 26 раз вводилось чрезвычайное положение в ряде регионов страны. При этом войсковым частям, неоднократно привлекавшимся для «наведения порядка», пришлось выполнять, по сути, полицейские функции. В результате Вооруженные Силы неизменно оказывались «крайними», когда дело доходило до выяснения, кто виноват в столкновениях на почве подавления массовых беспорядков («тбилисский» и «вильнюсский» синдромы). Роль военно-политического руководства страны, всякий раз оказывавшегося в неведении относительно использования силовых структур, оказало крайне неблагоприятное влияние на процессы стабилизации обстановки и закономерно подрывало, с одной стороны, авторитет силовых структур, а с другой – самого руководства. Показателен в этом плане и другой пример, связанный эскалацией конституционного кризиса на почве сепаратизма. Эсто­ния, а за ней и ряд других союзных респу­блик, приняли поправки к своим консти­туциям, внеся в них приоритетное право на использование ресурсов и верховенство законов республики. Президиум Верховного Совета СССР отменил эти поправки. В данном случае антиконституционными явились и действия республиканского руководства и ответные действия союзного руководства, поскольку по Конституции СССР сделать это мог только Верховный Совет, а не Президиум (но Верховный Со­вет тогда, в 1989 г., мог и не отменить эти решения и именно потому М. С. Горба­чев принял решение провести обсуждение на Президиуме Верховного Совета). Таким образом, заведомо невыполнимое решение не разрешило проблему конституционного кризиса, а лишь обострило ее.

Главный урок, который преподнесли процессы суверенизации национальных окраин Советского Союза заключается в недопустимости игнорирования органами государственной власти опасности разрушительных дезинтеграционных процессов на какой бы стадии развития они не находились, тем более в процессе подготовки их вооруженному выступлению. Политика уступок советского руководства, наглядно продемонстрировала опасность потакания подобного рода радикальным политическим движениям. В свое время Н. Макиавелли, один из выдающихся военных теоретиков прошлого, ситуацию аналогичную указанным выше разрушительным дезинтеграционным процессам охарактеризовал следующим образом: «Уступая угрозам в надежде избежания войны, мы не достигнем цели, потому что тот, перед которым мы так явно сробели, не удовольствуется первой уступкой, потребует других и будет тем притязательнее, чем больше будет встречать уступчивости»14. Как показало дальнейшее развитие событий, именно это и произошло на практике. Отсутствие твердости у советского руководства в отстаивании территориальной целостности и суверенитета государства, а также игнорирование волеизъявления большинства населения страны в ходе всесоюзного референдума фактически предопределило распад СССР и исчезновение его с политической карты мира.

Все вышеизложенное свидетельствует о том, что в процессе распада СССР был накоплен военно-политический опыт преодоления сепаратизма в основном негативного содержания, который точнее было бы охарактеризовать опытом разрушения многонационального государства, мировой державы, определявшей долгое время всю мировую политику.

С распадом СССР проявления сепаратизма на этнической, социальной и религиозной почве еще более усилилось. Особую остроту в этом плане обрели процессы, связанные с конфликтами в ряде бывших союзных и автономных респу­бликах, автономных областях за повыше­ние статуса республики или его получение. Это характерно для части союзных респу­блик, желавших конфедеративного уровня отношений (например, Казахстана), для ряда бывших автономий, которые стреми­лись подняться до уровня союзных рес­публик (например, Татарстана). Впослед­ствии чего, например, после создания независимой России радикальная часть национального движе­ния Татарстана поставила вопрос об его ассоциированном членстве. Конфликт за­вершился подписанием Договора между государственными органами Российской Федерации и государственными органами Татарстана, который содержит элементы как федеративных, так и конфедеративных отношений. За повышение статуса республики до уровня конфедеративных отношений продолжается абхазо-грузинский конфликт. К этому же типу конфликтов можно отнести движения за создание своих на­циональных образований, например, ингу­шей в Чечено-Ингушетии, ногайцев, лез­гин в Дагестане, балкарцев в Кабардино-Балкарии. Автономистские движения были сре­ди таджиков Узбекистана, узбеков Кыр­гызстана, киргизов Горного Бадахшана в Узбекистане.

В особо острой форме сепаратистские процессы проявились непосредственно в Чеченской Республике, объявившей себя в 1990 г. независимой. Вследствие того, что центральная власть никак не отреагировала на данный демарш руководства чеченской автономии последующие процессы закономерно обрели форму вооруженного конфликта. В рамках эскалации данного конфликта чеченские сепаратисты сначала по совету президента России постарались проглотить как можно больше суверенитета. Затем, воспользовавшись экономическим хаосом после реформ 1992 года, сформировали в рамках республики зону теневого капитала, который впоследствии был задействован на организацию и вооружение бандитов. Вот лишь несколько фактов. По данным Генеральной прокуратуры РФ, за период с 1992-1994 гг. Чечня в полной мере представлять собой «черную дыру» российской экономики, в которой только в результате афер с фальшивым авизо и фиктивными финансовыми документами с 1991 г. по 1995 г. у государства было похищено не менее 4 триллионов рублей. А по подсчетам экономистов, только незаконная реализация нефтепродуктов давала ежегодно 800-900 млн. долларов. Таким образом, огромные неучтенные суммы, как в рублях, так и в иностранной валюте служили основой для укрепления режима Д.Дудаева и непосредственно для создания вооруженных группировок в Чечне, с привлечением наемников из-за рубежа. Этот процесс паразитирования продолжался на протяжении всех трех лет существования суверенной Ичкерии. После же того, как центральные власти позволили сепаратистам не просто вооружиться, а создать свои вооруженные силы, сложившейся в Чечне сепаратистский режим бросил открытый вызов руководству страны и постарался вовлечь в данные процессы как можно больше сопредельных национально-государственных образований региона.

В конечном итоге уже в первой половине 90-х годов ситуация в регионе фактически вышла из-под контроля и требовала включения на полную мощность как невоенных, так и военных средств подавления сепаратистского мятежа. Тем не менее, органы государственной власти России, занятые нескончаемым переделом власти и собственности долгое время не решались реализовать предписанные им по Конституции меры по наведению порядка.

Только лишь после трех лет фактического забвения Чечни, новое политическое руководство России попыталось сместить сепаратистское руководство автономии сначала посредством вооруженной поддержки оппозиционных Дудаеву политических сил в самой Чечне, а затем и непосредственным вводом войск на территорию республики. Обращает на себя внимание тот факт, что сами эти меры политического руководства России были продиктованы отнюдь не осознанием необходимости пресечения деятельности сепаратистского режима в регионе. Анализ событий, предществующих вводу войск на территорию Чечни со всей очевидностью свидетельствуют о том, что начало кампании было обусловлено беспрецедентным влиянием нефтяных магнатов России на органы государственной власти, испугавшихся быть отлученными транспортировки каспийской нефти, после подписания в октябре 1994 г. в Стамбуле Соглашения о создании нефтяного Консорциума. Именно решение данного Консорциума о транспортировке каспийской нефти в обход России (по территории Грузии через терминалы Супса и Поти на побережье Черного моря), сыграло решающее значение в определении замысла, сроков, задач и целей военной кампании. В этом плане трудно оценить степень безответственности высших должностных лиц, выбравших крайне неудачное время и место проведения операции по вводу войск на территорию Чечни. В истории военного искусства, пожалуй, не было прецедента, когда бы столь масштабная кампания начиналась в начале зимы без предварительной подготовки группировки войск, а также проведения комплексной программы действий по подготовке всей системы государственного и военного управления к применению Вооруженных Сил.

Примечательно, что данное решение было более чем неожиданным не только для российской и мировой общественности, но и для Вооруженных Сил, других войск и воинских формирований России, которым и предстояло реализовывать цели этой кампании. Начатая без необходимой подготовки, в обход Конституции и федерального законодательства, эта скоропалительно начатая военная кампания было изначально закономерно обречена на неудачу. Такова в общем-то цена конъюнктурного подхода к проблеме использования военной организации государства. Более того, в ходе этой кампании неоднократно имело место и прямое вмешательство представителей крупного капитала непосредственно в планирование и проведение войсковых операций. Результатами подобного вмешательства становились, например, так называемые, «перемирия» с сепаратистами, позволявшие последним организованно выходить из-под удара федеральных войск, или же перегруппировавшись, самим наносить удара по частям и подразделениям российских войск. В конечном итоге, данная война вполне заслуженно получила свое название – странной, в первую очередь для частей и подразделений самих Вооруженных Сил, других войск и формирований России, участвовавших в первой чеченской кампании.

Лишний раз об этом свидетельствует, например, тот факт, что в ходе военных действий на территории Чеченской Республики в качестве посредников между представителями государственной власти Российской Федерации и лидерами сепаратистских бандформирований вдруг выступили ряд глав администраций субъектов Российской Федерации (Татарстана, Ингушетии Нижегородской обл. и др.). При этом региональные лидеры данных образований заявили не только о своей нейтральной, но и откровенно ангажированной позиции в так называемой нормализации отношений между конфликтующими сторонами. То есть, по сути, главами субъектов Федерации, под прикрытием гуманитарных целей, органам государственной власти России предполагалось капитулировать перед сепаратистами Чечни. Подобный нейтралитет со стороны наделенных сверхполномочиями политиков регионального масштаба продемонстрировал всю слабость национально-государственной конструкции Российской Федерации и соответственно уязвимость самого политического режима. Поэтому подписание, так называемых Хасавюртовских соглашений, фактически узаконивших существование на территории Чечни криминального сепаратистского режима с его вооруженными бандформированиями и явившихся по существу капитуляцией России во имя малозначимых и конъюнктурных интересов отдельных политиков явилось следствием всей предшествующей политики по инициированию сепаратизма политиками республиканского уровня и попустительства данным процессам со стороны органов государственной власти.

В конечном итоге волюнтаризм высшего политического руководства России вполне закономерно предопределил победу сепаратистов в первой чеченской кампании. При этом сепаратистами была одержана победа не только над так называемыми федеральными силами, но и над всей системой государственного управления Российской Федерации, дискредитировавшая как сам режим, так и превалирующий принцип советской и постсоветской национальной политики.

Рассматривая непосредственно военно-политические аспект преодоления сепаратизма в Северокавказском регионе следует акцентировать внимание на том, что в Чечне российским войскам традиционно противостояла не регулярная армия, а иррегулярные формирования с соответствующей организацией летучих отрядов и их тактикой действий — нанесения молниеносных и скрытных ударов. Сама вооруженная борьба, таким образом, закономерно обретала характер новой Вооруженных Сил по форме, но старой по своему содержанию партизанской войны, где вместо наступления используется просачивание, где победа достигается распылением и истощением сил противника, а не его уничтожением. Эти важнейшие принципы партизанской войны достаточно традиционны и имеют свою логику. Более того, они достаточно эффективны в противоборстве с регулярными воинскими формированиями. Вся военная история государств и народов мира свидетельствует о том, что противопоставить партизанской тактике адекватную систему мер противодействия достаточно трудно и не всегда возможно. И нередко, казалось бы, самая «непобедимая» армия, вдруг оказывалась бессильной перед иррегулярными и плохо вооруженными формированиями населения. Кампания 1994-1996 годов со всей очевидностью доказала, что партизанская тактика действий иррегулярных формирований не теряет своей актуальности и в настоящее время. Она по-прежнему привлекательна, особенно для руководителей незаконных вооруженных формирований. Об этом свидетельствует тот факт, что в ходе военной кампании 1994-1996 гг., а также вооруженной агрессии чеченских бандформирований против приграничных с Чечней районов Дагестана в августе 1999 г. именно на инициирование партизанского движения и была сделана основная ставка лидерами экстремистов.

Следует отметить, что на первом этапе военной кампании 1994-1996 гг. этот расчет боевиков в целом оправдался. Лидерам экстремистов удалось посредством идеологической обработки, угроз и шантажа привлечь определенную часть населения региона к сопротивлению федеральным войскам. Причем сопротивление этой части населения было не только пассивным в виде различных акций саботажа и пикетов и других антиправительственных акций, но и принимало форму открытого вооруженного сопротивления федеральным войскам. Об этом свидетельствует, по крайне мере, тот факт, что уже с началом выдвижения к административной границе Чечни российские войска столкнулись с проявлениями вполне определенной солидарности с дудаевским режимом со стороны некоторой части населения Ингушетии и Дагестана. Это выразилось в попытках ингушей и дагестанцев, проживающих в приграничных с Чечней районах, воспрепятствовать продвижению российских войск, вплоть до проведения открытых вооруженных акций против некоторых подразделений. Эти акции зачастую осуществлялись при прямом участии силовых структур указанных автономий и с молчаливого согласия их руководителей самого высокого ранга. Не случаен и тот факт, что свои первые боевые потери военнослужащие федеральной группировки понесли еще до столкновений с бандформированиями Дудаева, до пересечения административной границы Чечни, на территории соседней с ней Ингушетии. Все это свидетельствовало о готовности местного населения поддержать сепаратистов в Чечне любым способом, вплоть до вооруженного противостояния. Для командования Федеральной группировки войск это оказалось полной неожиданностью и заставило по ходу менять замысел проведения операции. Еще большей неожиданностью данное обстоятельство явилось для самих военнослужащих Федеральной группировки, поскольку в ходе развития повстанческого партизанского движения менялось их функциональное предназначение, предполагавшее вследствие этого, реализацию ими так называемых полицейских функций. Ни командование группировки, ни сами военнослужащие объективно к этому готовы, конечно же, не были. С поддержкой населения сила и значимость дудаевских вооруженных бандформирований многократно возросли. И подобно тому, как поддержка населением бандформирований в годы Великой Отечественной войны и в предвоенные годы обеспечивала их продолжительное и ожесточенное вооруженное сопротивление органам государственной власти Советского Союза, в поддержке населением дудаевских бандформирований был сосредоточен наиболее значимый потенциал, позволивший последним определенное время противостоять российской армии. Все это в значительной мере предопределило ход военной кампании 1994-1996 гг.

И все же именно в августе 1999 г. в ходе агрессии против сопредельных районов Дагестана лидерами бандформирований был допущен главный стратегический просчет. Кампания, изначально планировавшаяся сепаратистами как развитие партизанского движения, на самом деле для жителей Ботлихского и Цумадинского районов Дагестана явилась агрессией. Именно так она и была ими воспринята, а, следовательно, боевики получили партизанское движение, направленное уже не против федеральных войск, а против самих себя. А поскольку главная составляющая любого партизанского движения – поддержка его населением в данном случае отсутствовала, деятельность формирований чеченских полевых командиров приняла исключительно диверсионно-террористический характер, что еще более подорвало доверие населения региона к лидерам сепаратистского режима. Именно поэтому также как и в период ликвидации бандформирований в Прибалтике, на Западной Украине и самом Кавказе в годы Великой Отечественной войны и послевоенный период поддержка населением проводимых органами государственной власти мероприятий способствовала стабилизации обстановки, поддержка населением Дагестана и Чечни органов государственной власти Российской Федерации в ходе проведения контртеррористической операции предопределила ее успешное завершение.

1 За исключением царевича Александра, сыгравшем в последующем активную роль в инициировании антироссийского движения на Северном Кавказе.

2 См. Бочарников И.В. Военно-политические интересы России в Закавказье: исторический опыт и современная практика их реализации. Дис. … канд.полит. наук. –М.:ВУ, 1997.

3 Записки А.П.Ермолова 1798-1826. –С.287.

4 Записки А.П.Ермолова. 1798-1826. -М., 1991. -С.328-329.

5 Цит. по: Керсновский А.А. История русской армии: В 4-х т. -М.: Голос, 1993. -Т.2. -С.95.

6 Керсновский А.А. Указ. соч. -Т.2.

2 Керсновский А.А. Указ. соч. -Т.2.

7 В настоящее время в отечественной исторической науке по проблематике кавказской военной политики России наиболее распространенными являются две противоположные точки зрения. Ряд историков, среди которых, например, такие известные ученые-кавказоведы, как Х.-М. Ибрагимбейли, Г.А.Джахиев, С.М.Шамилев и другие, отождествляют Кавказскую войну с национально-освободительным движением горцев Чечни и Дагестана (или всего Кавказа), подчеркивая при этом колониальный характер политики России в регионе. Иной точки зрения придерживаются М.Блиев, В.Б.Виноградов, В.Г.Гаджиев, В.В.Дегоев и ряд других ученых, отстаивающих положения исторической закономерности вовлечения кавказских народов в политику России. По нашему мнению, процессы консолидации этнически разобщенного Северного Кавказа в единое государственное образование явились важнейшим фактором, определившим политическую обстановку в регионе, в том числе и вооруженное противостояние. На практике шла трансформация клерикального по сути и, конечно же, антироссийского по своему характеру движения в объединение на государственных началах по военно-феодальному, теократическому признаку. Именно в свете этого обстоятельства и следует рассматривать причины Кавказской войны, которая со стороны горцев протекала, не против какой-либо определенной силы (в том числе и России), а за завоевание политической власти в регионе сторонниками радикального исламского движения (прим. автора).

8 Имамат представлял собой не только совокупность этно-территориальных образований Кавказа. По существу это было войско-государство, аналогом которого являлись в средневековье европейские рыцарские ордена. На протяжении всей Кавказской войны имамат представлял собой единый военный лагерь, ориентированный в основном на войну с Россией.

1 Милютин Д.А. Краткая записка о Кавказских делах и желаемом образе действий в этом крае //Известия императорской Николаевской военной академии. -№43, июль 1913.

1 См.: Блиев М.М., Дегосв В.В. Кавказская война. -С.489.

1 Н.Муравьев приставку к фамилии Карсский получил после успешного взятия турецкой крепости Карс.

1 Степанов Д. Имам Шамиль /Родина. –1994. -№3-4. –С.43.

9 Тройно Ф.Л. Кавказская война и судьбы горцев //Кавказская война: уроки истории и современность: Материалы научной конференции. -Краснодар, 1995.-C.84-85.

10 См.: Тройно Ф.Л. Кавказская война и судьбы горцев. -C.84-85.

11 ЦГИА Грузии, ф.416, он. I. д. 1115. л. 1.

12 Исторический опыт ликвидации бандформирований /Под ред. Ю.Н.Балуевского. –М., 1999 г.

13 Личный состав батальона насчитывал полторы тысячи человек и был разбит на пять рот. 1-я и 4-я роты были укомплектованы грузинами, 2-якарачаевцами, кабардинцами, осетинами, ингушами, чеченцами, 3-я азербайджанцами и 5-я армянами. К осени при батальоне были сформированы два кавалерийских эскадрона. В июле 1942 года батальон «Бергман» прибыл в Таганрог, 1-я и 3-я роты были приданы 23-й танковой дивизии и действовали в районе Моздока, 2-я рота 13-й танковой дивизии в районе Майкопа, 4-я рота действовала в районе Эльбруса. Из личного состава 2-й и 4-й рот были назначены бургомистры и старосты в оккупированных районах Северного Кавказа. Перед 5-й ротой была поставлена задача по захвату Военно-Грузинской дороги. Кавалерийские эскадроны действовали в тылу советских войск в долине реки Баксан.

14

Бочарников Игорь Валентинович

Читайте также:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *