ЛЧЦ и новые центры силы

На протяжении большей части своей истории Америка не знала угрозы собственному выживанию. Когда такая угроза появилась в период холодной войны, она была полностью ликвидирована. Таким образом, американский опыт полностью подтвердил уверенность в том, что, единственная из стран, к угрозам невосприимчива и может выстоять, будучи живым примером моральных достоинств и добрых дел[1]

Г. Киссинджер

Формирование новых центров силы по мере опережающего развития ЛЧЦ неизбежно создаёт противоречие в отношениях США, как лидера западной ЛЧЦ, с новыми влиятельными субъектами МО. В это же самое время появятся и такие  крупные в экономическом, демографическом и военном отношении державы, чье влияние будет вносить свои коррективы в отношения между лидерами, как Пакистан, Индонезия, Вьетнам, возможно даже объединенная Корея, что объективно создает угрозу американскому влиянию и неуязвимости. Типичный пример – Россия, Иран и КНДР, которые открыто заявили о неприемлемости американского доминирования, не смотря на всё давление.

Более того, встаёт проблема возможного присоединения этих новых центров силы к военно-политическим коалициям ЛЧЦ. Динамика развития некоторых стран за последние десятилетия свидетельствует о том, что появление таких новых факторов в мировой расстановке сил неизбежно. Более того, в сравнительно короткое время такие новые страны быстро проходят этапы превращения их в новые центры силы[2]:

  • этап быстрого (опережающего) развития;
  • этап превращения в регионального лидера;
  • этап превращения в региональный центр силы.

[3]

В соответствии с этим делением можно разбить государство на 4-е группы с тем, чтобы можно было прогнозировать в долгосрочной перспективе формирование как новых центров силы и коалиций, так и ЛЧЦ. Так, например, к 1 этапу можно отнести государства:

  • 2 этапу: Турция, Иран, Саудовская Аравия, Вьетнам, Республика Корея, Малайзия.
  • 3 этапу: Германия, Великобритания, Франция.
  • 4 этап: КНР, Индия, Бразилия, Россия, Индонезия, Пакистан.

Так, Турция, Иран, Малайзия и некоторые другие государства, занимавшие еще недавно места аутсайдеров по демографическим и экономическим показателям, смогли очень увеличить численность населения в несколько раз, а по экономическим показателям будут вполне сопоставимы со странами, которые еще недавно определяли уровень развития мировой экономики (например, Англией, Францией и даже Германией), что неизбежно отразится на региональной ВПО. Это видно на примере изменений в военных расходов некоторых стран и регионов. В частности, если мировые военные расходы увеличивались в целом пропорционально темпам роста мирового ВВП, то в Азии и Океании они росли существенно быстрее, чем даже в странах Восточной Европы и Северной Америки.

Сказанное означает, что в относительно недалекой перспективе в АТР и особенно регионе Юго-Восточной Азии произойдут не только радикальные изменения в соотношении экономических и демографических сил и, как следствие, в характере МО, но и в соотношении военных сил и в характере ВПО и даже стратегической обстановки (СО), которая ускоренно осложняется по вполне объективным причинам – нарастающим геополитическим противоречиям в регионе.

Эта тенденция, безусловно, усилится в связи с появлением в регионе таких мощных в будущем военных игроков, как Индонезия, Филиппины, Пакистан и особенно Вьетнам и Республика Корея.

[4]

Тем не менее именно Китай, Индия и США будут иметь решающее влияние на формирование будущей модели международных отношений[5]. Именно они составят тот «стратегический треугольник», который и будет определять основные тенденции развития ВПО в региона. Важно отметить, что стратегические цели этих «углов» треугольника будут абсолютно разными, что означает высокую вероятность политических и военных конфликтов между ними в будущем, которые не смогут быть снивелированы ни общими торгово-экономическими интересами (как сегодня между КНР и США), ни интересами общего геополитического порядка (как между США и Индией), не говоря уже об известных противоречиях.

При этом, если США будут стремиться всячески сохранить сложившийся мировой порядок и расширить свою коалицию, в том числе привлекая в неё Индию, то Китай будет ориентироваться исключительно на самостоятельную роль центра силы, постепенно подчиняя себе страны не только бассейна Тихого и Индийского океанов, но и Атлантики.

Что же касается Индии, то в настоящее время её экономические и научно-технологические перспективы явно недооцениваются, а военная мощь и политические амбиции старательно не замечаются. На мой взгляд, эти амбиции у правящей элиты Индии будут вполне сопоставимы с амбициями США и КНР, а экономическая и демографическая мощь к 2050 году может составить не только конкуренцию, но и превзойти мощь остальных стран-лидеров.

Эти перспективы развития ВПО в мире и регионы не являются оптимистическими для современной России, которая очень слабо представлена в региональной и межрегиональной торговле (порядка 1%) и военно-политическом балансе сил. Более того, по мере развития военно-технологической базы КНР, Индии и других стран её относительно высокая роль в военно-техническом сотрудничестве будет снижаться. Велика вероятность того, что существующие тенденции развития собственной промышленной базы в КНР и Индии и их частичной ориентации на другие страны приведут к уменьшению доли российской военной продукции, которая может сохраняться в отдельных сегментах (современных системах ПРО и ПВО, ВВС и Сухопутных сил), но будет вытесняться другими продавцами на рынках третьих стран.

Перенос центра тяжести мировой экономики, торговли и политики в АТР неизбежно требует от России усиления политики развития регионов Дальнего Востока, начатой относительно недавно и пока еще не дающей необходимых результатов. Необходимо, прежде всего, чтобы любой вид общегосударственной деятельности – политической, экономической, научно-технологической, гуманитарной, а тем более военной – имел свое продолжение на Дальнем Востоке. Это можно сделать только при условии перенесения центров административных и экономических решений в этот регион, в частности, части столичных функций. Размещение государственно-бюрократических институтов, как показывает практика, лучше всего содействует развитию. И прежде всего, на мой взгляд, речь может идти о военно-морской деятельности – строительстве судов, размещении и подготовки личного состава и штабов, а также сопутствующих органов управления и обеспечения.

С точки зрения военно-политической, переход от однополярности к многополярности не является ни неизбежным, ни линейно-позитивным явлением, как это иногда представляется в современной научной литературе. Западная ЛЧЦ отнюдь не собирается уступать свое военно-техническое, а тем более технологическое превосходство, как минимум, до 2040 года. Более того, как следует из официальных документов и действий Д. Трампа, она будет настойчиво бороться за сохранение военно-политической однополярности и ликвидации «прорывов» других центров силы на иных направлениях. Так, в 2018 году обострилось соревнование между США и КНР в такой важнейшей области, как суперкомпьютеры, где на какое-то время Китай вырвался вперед: в июне 2018 года в США испытали компьютер, обладающий мощностью в 200 миллионов миллиардов операций в секунду, что, как минимум, вдвое превосходит китайское достижение.

Развитие в военной области таких ЛЧЦ как китайская, индийская, а также исламская, могут привести к росту конфликтности и войнам вне связи с обострением напряженности между Россией и Западом: уже сегодня есть вооруженное противостояние между КНР и Индией, КНР и исламскими акторами, Индией и исламскими государствами, между исламскими государствами и т.д.[6]

С точки зрения экономической, ключевым вопросом для понимания развития ЛЧЦ, центров силы и государств в новейшее время становится вопрос о движущих силах их неравномерного развития. Принято считать, что с экономической точки зрения развитие страны определяется целым рядом относительно стабильных и переменных факторов. Рассмотрим некоторые аргументы, предлагаемые ведущим исследователем профессором В. Сергеевым.

Это, прежде всего, – по мнению В. Сергеева,– уровень образования, природные богатства, численность населения и размер инвестиций, приходящихся на каждого человека. Первые три фактора являются по существу данными, и они вряд ли могут быть изменены в течение одного десятилетия. Однако уровень инвестиций оказывается чрезвычайно чувствительным по отношению не только к указанным факторам, но и другим, не менее важным. Эта группа факторов имеет политический характер: устойчивость политического режима, его отношение к бизнесу, правам собственности и коррупции.

Доля природных ресурсов в экспорте в 2010 году[7]

Страна Вид экспортируемых
ресурсов
Доля природного сырья
в экспорте, %
Ирак нефть 99
Тимор нефть 99
Экваториальная Гвинея нефть 99
Алжир нефть 98
Нигерия нефть 97
Ливия нефть 97
Судан нефть 97
Бруней га» 96
Ангола нефть 95
Конго, Дем.Респ минеральное сырье, нефть 94
Азербайджан нефть 94
Венесуэла нефть 93
Гвинея металлы 93
Туркменистан нефть 91
Конго нефть 90
Чад нефть 89
Катар газ 88
Саудовская Аравия нефть 87
Габон нефть 83
Монголия медь 81
Ботсвана алмазы 66
Норвегия нефть 60
Россия нефть 52

Источник: Macroeconomic Policy Frameworks for Resource-Rich Developing Countries. Washington. D.C.: International Monetary Fund. 2012

Относительно свежая (на 2010 год) статистика по доле природного сырья в экспорте для стран с самой высокой долей имеется в материале МВФ. В таблице приводятся данные по странам, у которых доля ресурсов в экспорте превысила 80%. В мире насчитывается как минимум 20 таких стран, а у некоторых из них (Ирак, Тимор и Экваториальная Гвинея) она доходит до 99%. У Ботсваны, которая традиционно считается страной с изобилием ресурсов, доля сырьевого экспорта составляет 66%, у Норвегии – 62%, у России – 50%; оценок для богатых на ресурсы Австралии и Канады в работе нет. Согласно другому источнику, оценка доли сырьевого экспорта Австралии и Канады составляет на 2009 год 58 и 42% соответственно.

Корректность измерения ресурсного изобилия через долю природного сырья в экспорте (или ВВП) вызывает сомнения. Эта мера не учитывает того факта, что некоторые ресурсные экономики успешно диверсифицируются и тогда, согласно данному показателю, формально переходят в категорию бедных ресурсами; другие же стагнируют и остаются в категории богатых. И в этом смысле доля сырья в экспорте или ВВП скорее является мерой ресурсной зависимости, чем изобилия.

Обеспеченность капиталом для ряда стран с ресурсным изобилием в 2005 году[8]

Страна Размер капитала,
долл. на
душу населения
Доля природного
капитала
в совокупном, %
Природный Совокупный
Конго 14 679 6 017 244
Ангола 13 307 13 804 96.4
Чад 4 637 4 994 92,9
Бруней 183 018 232 275 78,8
Азербайджан 11 684 15 298 76,4
Габон 42 065 58 504 71,9
Конго. Дем. Респ. 1 599 2 294 69,7
Саудовская Аравия 97 012 146 105 66,4
Судан 6 911 12 148 56,9
Нигерия 6 042 10 982 55
Алжир 15 815 30 242 52,3
Венесуэла 30 567 69 775 43,8
Россия 31 317 73 166 42,8
Монголия 5 477 13 381 40,9
Гвинея 1 939 6 271 30,9
Индонезия 4 926 19 769 24,9
Таиланд 7 810 37 765 20,7
Малайзия 12 750 64 767 19,7
Чили 18 870 101 901 18,5
Норвегия 110 162 867 797 12,7
Шри-Ланка 2 075 21 640 9,6
Ботсвана 5 420 58 895 9,2
Австралия 39 979 518 805 7,7
Канада 36 924 538 697 6,9

Интересно была бы сопоставить эти данные с данными таблицы, но статистика по Ираку, Тимору, Экваториальной Гвинее, Ливии, Катару отсутствует.

Источники: World Bank, 2011, приложение С, расчеты автора.

На основе данных Всемирного банка можно рассчитать долю природного капитала в совокупном капитале страны. Как видно из таблицы, она может превышать 100%, как у Конго, – это происходит из-за того, что общий капитал страны может быть меньше природного. Другая крайность – Сингапур, у которого практически нет природного капитала (всего 2 доллара на душу населения), поэтому в этой стране отношение природного и общего капитала близко к нулю. У богатых природными ресурсами Норвегии, Австралии и Канады доля природного капитала в общем капитале не превышает 13%. Россия с ее 42,8% по этому показателю смотрится относительно неплохо, однако она не намного лучше проблемной Венесуэлы и сильно уступает в рейтинге Монголии и Гвинее. Очень достойно выглядит богатая ресурсами Ботсвана, показатель которой лучше, чем у Норвегии.

Естественно предположить, что инвестиции не придут в страну с неустойчивым политическим режимом, который не способствует развитию бизнеса, нарушает права собственности и не борется с коррупцией. Таким образом, вопрос о развитии новых центров силы в значительной мере, – по мнению В. Сергеева,– сводится к «способности государства создать указанные выше условия, одновременно обеспечивая и высокий уровень инвестиций»[9].

И далее: проблема состоит в том, что большинство новых центров силы – это «молодые» государства, сложившиеся в период после Второй мировой войны. Становление их государственных институтов происходило во время распада колониальной системы. Государство, вопреки широко распространённому в середине XX века взгляду, не рождается как целое. Убеждение, что «правильный» конституционный порядок обеспечит выполнение условий для инвестирования, представляется сейчас, в первой половине XXI века, довольно наивным[10].

В соответствии с новейшими теориями, государство в момент его рождения наследует множество социальных институтов, существовавших ранее на данной территории. Более того, «новое» государство возникает всегда как равновесие борющихся политических сил, и его становление, в том числе и конституционное, является результатом этой борьбы. Таким образом, конституция оказывается под непрерывным воздействием прежде существовавших институтов, и представление о том, что можно произвольно «сконструировать» конституционный порядок, на деле почти никогда не оправдывается.

После Второй мировой войны многие «новые» страны пытались решить эту проблему путём создания экономической системы с полным доминированием государства. Однако практика показала, что такой подход не обеспечивает необходимые условия для экономического развития. Вне зависимости от того, однопартийной или многопартийной была система, борьба кланов, связанных с теми или иными видами деятельности, – армия, служба безопасности, министерства, занимающиеся добычей природных ресурсов, – всё равно оставались реальными политическими игроками. Избежать скрытого политического плюрализма никому не удавалось, но когда этот плюрализм не встроен в политическую систему и не обозначен явственно, борьба часто принимает более жестокие формы, и становится малопредсказуемой[11].

Именно слабая предсказуемость, которая приводит к внезапным поворотам в политическом курсе государства, смене части правящей элиты, и является серьёзным препятствием для экономического развития. Ведь в таких условиях внешние и внутренние экономические акторы не могут уверенно чувствовать себя, не ожидая внезапного изменения политических предпочтений при распределении экономических благ.

Подберезкин Алексей Иванович


[1] Киссинджер Г. Дипломатия. – М.: АСТ, 2018, с.830.

[2] Подберёзкин А.И. Состояние и долгосрочные военно-политические перспективы развития России в ХХI веке / А.И. Подберёзкин; Моск. гос. ин-т междунар. отношений (ун-т) М-ва иностр. дел Рос. Федерации, Центр военно-политических исследований. – М.: Издательский дом «Международные отношения», 2018. – 1596 с. – С. 25–59.

[3] Stratbase ADRi Occasional Paper, Monthly / Checkigin on the Belt and Road Initiative / https://docviewer.yandex.ru/view/35247875/?*=15ukej8YZmKNvlKykQhR25PgzWx7InVybCI6InlhLW1haWw6Ly8xNjQwOTk5MTE0MjIzMTc1NTYvMS40IiwidGl0bGUiOiJnc3AucGRmIiwidWlkIjoiMzUyNDc4NzUiLCJ5dSI6IjE5Mjc4ODg4NjE1MDY1ODM0MDUiLCJub2lmcm FtZSI6ZmFsc2UsInRzIjoxNTExNDYyMTUxMjAzfQ%3D%3D

[4] SIPRI Yearbook 2017. Summary / https://www.sipri.org/sites/default/files/2017-09/yb17-summary-eng.pdf

[5] См. также: Кравченко С.А., Подберёзкин А.И. Динамика знания о насилии: военные и социокультурные аспекты / Гуманитарий Юга России, 2018. – № 3. – С. 40–41.

[6] Мир в XXI веке: прогноз развития международной обстановки по странам и регионам: монография / [А.И. Подберёзкин, М.В. Александров, О.Е. Родионов и др.]; под ред. М.В. Александрова, О.Е. Родионова; Моск. гос. ин-т междунар. отношений (ун-т) М-ва иностр. дел Рос. Федерации, Центр военно-политич. исследований. – М.: МГИМО-Университет, 2018. – 768 с. – С. 30–31.

[7] Чиркова Е. Влияние институтов на развитие ресурсных экономик. – М.: Центр Карнеги. 28 марта 2017. – С. 5 / http://carnegie.ru/2017/03/28/ru-pub–68411#Какие ресурсы создают ресурсное проклятие

[8] Чиркова Е. Влияние институтов на развитие ресурсных экономик. – М.: Центр Карнеги. 28 марта 2017. – С. 5 / http://carnegie.ru/2017/03/28/ru-pub–68411#Какие ресурсы создают ресурсное проклятие

[9] Сергеев В.М. Новые центры силы на мировой арене / Эл. ресурс: «РСМД», 2014.26.10 / http:russiancouncil.ru/analytics-and-comments

[10] См. также: Кравченко С.А., Подберёзкин А.И. Динамика знания о насилии: военные и социокультурные аспекты / Гуманитарий Юга России, 2018. – № 3. – С. 40–41.

[11] Подберёзкин А.И. Состояние и долгосрочные военно-политические перспективы развития России в ХХI веке / А.И. Подберёзкин; Моск. гос. ин-т междунар. отношений (ун-т) М-ва иностр. дел Рос. Федерации, Центр военно-политических исследований. – М.: Издательский дом «Международные отношения», 2018. – 1596 с. – С. 25–59.

Источник: «VIPERSON».

Читайте также:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *